Речной Князь. Книга 5 - Тимофей Афаэль

Ночь стояла глухая. Город спал, редкие окна желтели сквозь ставни, под ногами чавкала весенняя грязь. Мы шли с Волком молча, плечо к плечу. Я знал, что он молчит неспроста — собирается с мыслями. Он всегда так помнёт своё, а после выложит.

Выложил шагов через сто.

— Ты ведь не знал, — сказал он, глядя перед собой. — Кто там за купцами стоит. Ты это с потолка взял.

— Кто стоит — не знал и сейчас не знаю, — ответил я. — А что кто-то стоит — это я не с потолка. Мне Путята сам показал. Два раза он дрогнул. Первый — когда я спросил, в трёх купцах ли дело. Второй — когда сказал, что за ними кто-то есть. Будь это пустые крикуны, он бы и ухом не повёл. А он дрогнул. Значит, дело не в тех троих.

— А какая сила — не ведаешь.

— Не ведаю, — признал я. — Вот это и грызёт.

Волк сплюнул в грязь.

— Тогда давай вместе помозгуем. Покуда идём.

И мы стали думать вслух, на двоих.

— Я так скажу. — Волк заговорил, и в голосе у него прорезалось напряжение. — Старые роды, что город держат, меж собой не дружат. Грызутся за вече, за пошлины, за то, чей человек в посадники сядет. Это вечная свара. Что, если один род поднял купцов на другой? Серебра подсыпал, силу за их спинами укрыл. Тогда тот, кто за купцами, — просто другие бояре. Свои же, городские.

— Может, и так. — Я покрутил это в голове. — Да только одно мне покою не даёт. Зачем боярам вообще купцов кошмарить? Зуба на них спускать, в страхе держать? Купцы им платят. Исправно платят, годами. Дойную корову не режут, Волк. Её доят. А они корову Зубом по бокам охаживали. С чего бы?

Волк нахмурился, и не нашёл что ответить.

— Вот и я не пойму, — сказал я. — Будь дело в серебре — берегли бы купцов, а не гнобили. А они гнобили. Значит, не в серебре дело. В чём-то другом.

Мы прошли несколько шагов молча.

— И ещё одно, — продолжил я. — Путята про троих толковал. Трое, мол, горластых, их убрать — и город присмиреет. Да только сам-то он дрогнул, когда я спросил, в троих ли дело. Дрогнул — значит, не в троих. Будь корень в трёх крикунах, чего бы ему дёргаться? Прихлопнул троих, и вся недолга. А он дёргается. Значит, не трое их, а много.

— Как это — много? — не понял Волк.

— А так, что трое — это те, кто громче орал. Высунулись, на них и указали. А за ними — кто знает, сколько ещё. Может, осмелело всё купечество разом. Целое сословие голову подняло, а эти трое просто хвост, который решили подчистить для острастки. Может, они и не виноваты ни в чём, просто шумели не вовремя.

Волк присвистнул.

— Выходит, — проговорил он медленно, — мы со своим Греком да его дружками…

— Выходит, мы влезли не в свару троих купцов с боярином. — Я договорил за него. — Мы влезли во что-то большое. Купцы полезли вверх, но они трусы, ты знаешь. Сами трусы такого не затевают. Раз полезли разом — кто-то их разом и качает. Кто-то большой, кому это движение зачем-то нужно. А мы, дурни, пришли деда Грека выручить да старую обиду Зубу припомнить — и угодили в самую серёдку.

— И что это за движение? — спросил Волк. — Кто качает?

— Не знаю. — Я качнул головой. — И сколько их, осмелевших, не знаю. И кто заводила — не знаю. Опереться не на что, Волк. Я привык дно чуять под лодкой на полверсты вперёд, а тут — ничего. Вопросы одни.

Какое-то время мы шли молча. Мысли мои ходили по кругу и всякий раз возвращались к одному: мы зацепили хвост, а корень где-то глубоко, и я даже не вижу, насколько он велик.

— Скверно одно, — сказал я наконец. — Влезли мы по самые уши, а во что — не знаем. Думали — кабацкого пса режем, за обиду. А вышло — кому-то большому планы спутали. И этот большой нас уже приметил. Иначе Путята не звал бы меня в гости.

— Боишься? — покосился Волк.

— Опасаюсь, — сказал я. — Это другое. Кто боится — бежит. Кто опасается — глядит в оба да держит нож под рукой.

— И что делаем?

— Ждём. — Я поддёрнул ворот, с реки тянуло сыростью. — Ждём, пока Путята сведёт меня с хозяевами. Сяду с ними, потолкую, погляжу, кто как себя поведёт, — глядишь, и нащупаю край. А до того мы тихие. Помни, Путята обещал хвост приставить.

Волк проследил мой взгляд в темноту и усмехнулся.

— Хвост — дело поправимое, — сказал он. — Хвост и укоротить можно.

— Можно. Только не сейчас.

Мы свернули в проулок к Третьякову двору. Город спал вокруг, ничего не зная, а я нёс в себе ворох вопросов без единого ответа и впервые за долгое время не знал, с какого боку их ухватить.

Ничего. Доберусь. Я всегда добирался.

Глава 3

Утро на Третьяковом дворе выдалось серым и сырым. С реки натянуло тумана, он висел над тыном клочьями, и не спешил расходиться. Мужики уже поднялись — кто колол дрова, кто просто грелся у костра, кутаясь в кафтан. Жизнь шла, тихая и скучная. Ровно такая, какой ей и положено быть у честных мыловаров.

Я сидел на чурбаке у стены, грел руки о кружку с горячим взваром и думал о Путяте, о боярах, что прячутся за его широкой спиной. Чем больше думал, тем спокойнее становилось на душе, потому что дело знакомое. Эта их возня, заказы чужими руками, страх замараться, грызня за то, кто кого подомнёт, — всё это я уже видел. Разумеется, не здесь, а в кабинетах пароходства, в другой жизни. Там тоже сидели свои бояре — в галстуках, при должностях, — и так же гнули друг друга и топили чужими руками. Улыбались в лицо и точили нож за спиной. Я там выжил. Не утоп в той грызне и судно своё провёл, и людей сберёг.

Люди везде одинаковы. Меняются только кафтаны и слова, а нутро человечье что тогда, что сейчас — неизменно. Я эту музыку знаю наизусть и поэтому боярские хитрости меня не пугают. Пугает незнакомое, а тут всё знакомо до зевоты.

От раздумий меня