Новая жизнь Артура Савельича - Рафаэль Бази

На панели стрелка вольтметра медленно, будто дрессированная собака, поползла вниз и замерла ровно на нужной отметке. Хрип и гул сгинули начисто. В динамиках воцарилась стерильная тишина.

Боб заворожённо пялился на датчики.

— Ну ты даёшь… — прошептал он, забыв затянуться. — Да у тебя руки вместо измерительного прибора. Как ты это делаешь?

— Квалификацию надо иметь, Боб. И технику вовремя обслуживать, а не ждать, пока сама помрёт, — Фредди вынул руку, украдкой подув на слегка покалывающие пальцы. В животе снова заурчало. — Оборудование готово. Мэри, пташка ты наша сладкоголосая, продолжай. Теперь пойдёт как по маслу.

Мэри за стеклом, видевшая, как парень полез голыми руками в нутро лампового чудовища, стояла бледная, но сейчас испуг в её глазах сменился благоговейным восторгом.

Она снова ударила по струнам. И на этот раз из динамиков полился такой чистый, объёмный и живой звук, какого "Studio B" не слышала со времён своих золотых лет.

Когда бобины наконец остановились, Боб молча выплюнул сигару в пепельницу, долго изучал датчики, а потом извлёк из заднего кармана потёртый бумажник. Отсчитал три зелёные пятёрки и протянул Фредди.

— Завтра к девяти, Крюгер, — буркнул он, пряча глаза, чтобы не выдать скупую инженерную благодарность. — И если встретишь Сэма с его пончиками — передай, что он уволен.

Час спустя на Нижнем Бродвее вспыхнули неоновые вывески — "Tootsie's", "Ryman Auditorium" за углом, старая матерь кантри, откуда ещё недавно вещал "Grand Ole Opry". Весенний ветер с реки Камберленд посвежел, и Фредди с Мэри забились в дальний угол круглосуточного кафе. Пахло корицей и крепким фильтр-кофе, а музыкальный автомат вполголоса хрипел свежий хит Долли Партон.

Фредди неспешно, с чувством, расправлялся с исполинским куском ягодно- мясного пирога. Тело, наконец, перестало клянчить еду, по венам разлилось сытое тепло — совсем как у Савельича в прошлой жизни после тяжёлой смены, когда он добирался наконец до горячего ужина. Только вместо фабричной столовой с алюминиевыми вилками — американская забегаловка с неоном и бездонными чашками кофе.

— Знаешь, Фредди, — тихо сказала Мэри, грея ладони о кружку. — Боб говорит, если пластинка выйдет такой, как записали сегодня, меня могут позвать на фестиваль в Мемфис. До сих пор не верю. Ещё три дня назад я собиралась сжечь тетрадь с песнями и вернуться в Кентукки на швейную фабрику.

— Фабрика — дело, конечно, хорошее, — рассудительно заметил Крюгер, подцепляя вилкой сбежавшую ягоду. И в этих словах был весь Артур Савельич, для которого производство всегда стояло выше искусства. — Производство — оно всегда надёжно. Но на фабрике твой голос заглушат станки, дорогая, а это, если рассуждать здраво, чистый убыток для мировой культуры. Так что пой. А за технику не переживай. Пока Крюгер на студии — ни одна лампа у Боба не посмеет пикнуть без разрешения.

Мэри искренне рассмеялась, глядя на этого непробиваемого парня. Он сидел в потёртой джинсовке, рассуждал как умудрённый жизнью старый реднек — хотя внутри был кто-то куда старше, — но в его глазах было столько спокойной силы и тихой доброты, что рядом с ним весь этот безумный, оглушительный Нэшвилл вдруг казался самым безопасным местом на свете.

Глава 4. Неделя на Мьюзик-Роу

"Well, the tape rolls slow and the whiskey's cheap,

But a true note cuts where the heart runs deep. Fix my strings, mister, fix my sound —

I got one last song 'fore the sun goes down."

(Мэри Кинкейд, «One Last Song 'Fore the Sun Goes Down»)

(Фото будет позже)

Свою карьеру на легендарной "RCA Studio B" Артур Савельич начал, как и подобает большому специалисту, — с ведра и швабры.

Боб встретил его на пороге в том же мятом виде, будто ночевал прямо в аппаратной на бобинах, ткнул сигарой в сторону подсобки и обрисовал перспективы голосом человека, давно разочаровавшегося в людях, технике и мироздании:

— Метла, тряпка, ведро. Тон-зал, аппаратная, коридор. К девяти чтоб блестело. И не трогай пульт, Христом-богом прошу. Вчера тебе повезло, Крюгер. Везение — штука одноразовая.

Фредди принял ведро с достоинством, с каким иной генерал принимает капитуляцию. Унижения в этом Артур Савельич не усмотрел ни на грош: порядок начинается с пола — истина, выстраданная ещё на комбинате, где любую комиссию он встречал вымытыми полами, подшитыми инструкциями и таким лицом, что проверяющие сами извинялись за беспокойство.

Вот только со шваброй он продержался ровно до обеда. А дальше выяснилось, что в этой студии всё держится на честном слове, дешёвой канифоли и вере в лучшее — то есть буквально разваливается на глазах. И швабра как-то незаметно уступила место паяльнику.

* * *

Понедельник, или как швабра заговорила

Первым испытанием недели явился Дюк Мэдисон — грузный ветеран хонкитонкер с бакенбардами до ключиц и голосом, прокуренным до фактуры наждачной бумаги. В свои шестьдесят Дюк застал те былинные времена, когда кантри писали в одну дорожку и с одного дубля, а потому всю новомодную многоканальную технику презирал глубоко и принципиально.

— Опять фонит, Бобби! — рычал он, потрясая наушниками. — В моё время гитару писали через один микрофон — и ни одна зараза не пищала!

Боб побагровел и открыл было рот для ответной речи, но его опередила швабра. Точнее, человек при швабре, который, не отрываясь от мытья пола, буднично заметил:

— У вас не аппаратура фонит, уважаемый. У вас разъём окислился, контакт "дышит". Слышите треск на низах? Это не помеха. Это совесть дилетанта.

В аппаратной повисла тишина. Дюк обернулся так медленно и торжественно, будто с ним и вправду заговорил инвентарь.

— А ты ещё кто?

— Технолог, — коротко представился Фредди, прислоняя швабру к стене с видом «на сегодня она свободна». — Дайте паяльник. Хотя нет, не давайте — только время терять.

Паяльник ему и не понадобился. Он просто зажал штекер в кулаке, пальцы на пару секунд стали матовыми и горячими, и из окислившегося контакта потянуло тонким духом канифоли — биореактор синтезировал флюс, снял окисел и заново обвенчал медь с оловом на молекулярном уровне. В животе, как водится, требовательно заурчало: цветной металл шёл по высокому тарифу, и Савельич привычно занёс расход в мысленную ведомость.

— Пробуйте.

Дюк ударил по струнам. Усилитель отозвался чистым, тёплым рыком — ни шороха, ни писка. Старый хонкитонкер долго молчал, потом ткнул в Фредди мозолистым пальцем и вынес вердикт, обжалованию не подлежащий:

— Бобби. Этого парня не увольняй. Он в железе смыслит больше, чем ты за двадцать лет своей жизни.

С этого приговора карьера Фредди и пошла в гору. К