Новая жизнь Артура Савельича - Рафаэль Бази

И снова вперёд выступил Савельич. Когда сухие пальцы легли на треснувшую древесину, подушечки уловили странное, почти физическое ощущение пустоты — там, где волокна разошлись, кожа считывала перепад плотности. Так слепой читает Брайль, только азбукой служило само страдающее дерево. Артур Савельич за свою первую жизнь перещупал столько материала — от литейной оснастки до авиационной фанеры, — что руки помнили дерево лучше, чем иные помнят лица.

"Так, — Савельич присел на стул, положив гитару на колени. — Дерево мёртвое, сухое, волокна разбежались кто куда. Чтобы их снова подружить, нужен клей на природных смолах. Канифоль, костный клей… Нас этому ещё в техникуме учили, при товарище Сталине оснастку так реставрировали. Стоп. А из чего, собственно, состоит моя слюна и кожный жир прямо сейчас?»

Внутренний биохимический анализатор — та часть мозга, что теперь заведовала метаболизмом, — лениво подкинул справку: организм под завязку набит органическими липидами и дубильными веществами от утреннего чая и полимерами вчерашнего ужина. Богатое наследство.

Он плотно прижал ладони к трещине и сосредоточился на простой мысли: пустоты надо заполнить.

Через минуту ладони стали горячими и неестественно влажными. Поры выделили густой маслянистый состав с честным хвойным духом. Био-полимер, покорный давлению рук, медленно впитывался в пересохшую ель. Фредди чувствовал, как дерево жадно пьёт, будто измученный жаждой путник. Волокна набухали, смыкались, напряжение уходило, пустота затягивалась.

Процесс, разумеется, стоил сил. В животе требовательно заурчало — желудок мгновенно спалил порцию глюкозы, оплатив счёт наличными.

Фредди убрал руку. Трещина ещё виднелась — но тончайшим волоском, шрамом, которым можно даже гордиться.

Он тронул шестую струну. Никакого сухого дребезжания — низкий бархатный звук наполнил павильон, ровный и чистый, будто гитара облегчённо выдохнула. Дерево снова стало единым массивом.

— Ого… — раздался от двери тихий изумлённый девичий голос.

Фредди обернулся. В дверях стояла девушка лет двадцати в простеньком ситцевом платье и замшевом жилете с бахромой — по нэшвиллской моде тех лет. В руках комкала нотную тетрадь.

— Привет, я Мэри! — выпалила она, не отрывая глаз от гитары. — Я думала, этот "Гибсон" окончательно преставился. Боб клялся, что сухая ель не лечится. Как ты это сделал?

Фредди неспешно поднялся, вернул инструмент на стойку и слегка склонил голову:

— Фредди Крюгер, к вашим услугам. Лечится всё, леди, если относиться к материалу с уважением. Дерево просто хотело пить. Ну и старый секрет консервации по методу мастера Амати мне тоже кое-чем знаком. Проходите, мисс, настраивайтесь. Время — штука дорогая, а у вашего Боба там наводка в пульте буянит. Пойду, помогу человеку производство наладить.

Мэри удивлённо моргнула — а потом рассмеялась искренне и тепло. Этот странный парень совершенно не вписывался в хмельной, разбитной мир нэшвиллской богемы семидесятых, где по кабакам Нижнего Бродвея под виски решались судьбы будущих звёзд. Но именно контраст создавал ту самую интригу, от которой сердце вдруг застучало чуть быстрее положенного.

* * *

Фредди стоял в аппаратной, элегантно опершись на черенок метлы, будто на трость лорда, и наблюдал за процессом сквозь толстое тройное стекло.

Боб восседал в крутящемся кресле, дымил сигарой и лениво пощёлкивал тумблерами огромного аналогового пульта. На массивном магнитофоне «Ampex» степенно ползла широкая магнитная лента — святая святых аналоговой эпохи, когда звук ещё писали на плёнку, а не в цифру, и один неверный дубль означал перезапись всей дорожки.

— Так, Мэри, детка, — прохрипел Боб в микрофон обратной связи. — Проверим уровень. Спой первый куплет, без надрыва. Мне третий канал настроить надо.

Мэри поправила ремень отреставрированного "Гибсона", подошла к тяжёлому студийному микрофону и прикрыла глаза. Ударила по струнам — гитара отозвалась бархатом — и запела.

Её голос был совсем не тем прилизанным вокалом, что выпускали лейблы под "Nashville Sound" со струнными и слащавыми хорами. Нет — это было настоящее, породистое кантри Кентукки: с лёгкой хрипотцой, глубоким грудным объёмом и той пронзительной искренностью, от которой у суровых дальнобойщиков в придорожных кабаках предательски щиплет в глазах. Такой голос был как раз в духе новой волны — живой, честный, без студийного лака.

Вот только в аппаратной этот ангельский голос обернулся технологической катастрофой.

Для Фредди, чей слух работал теперь как прецизионный анализатор, звук доставлял физические мучения. Стоило Мэри взять высокую ноту — в левом ухе начинало противно зудеть. Внутренний датчик выдал сухой рапорт: звук отражается от левой стены, порождая гадкое эхо. Классический строительный брак — стену обили дешёвой пробкой, которая высохла и задубела до состояния фанеры. «Акустику загубили на ровном месте, — привычно поставил диагноз Савельич. — У нас бы прораба за такую халтуру с объекта сняли».

Но настоящая беда творилась на пульте. Стрелка индикатора билась в красной зоне, как рыба на берегу. Старая аппаратура пасовала перед мощью голоса и выдавала грязный хрипящий скрежет.

— Проклятье! — Боб зло сдёрнул наушники. — Мэри, стоп! Звук плоский и хрипит, как радио из чулана. Пульт капризничает. Сэм! Где этот чёртов Сэм?!

— Сэм полчаса как ушёл за пончиками, — невозмутимо подал голос Фредди, шагнув к пульту. — И настраивать нечего. У вас в схеме третьего канала напряжение скачет из-за старых деталей. Баланс токов нарушен. Позволите — помогу. Вручную.

Боб развернулся так резко, что сигара едва не выпала:

— Ты… ты откуда такой умный вылез, Крюгер? Он мне напряжение считает! Это сложнейшая американская техника, тут без высшего образования и подходить страшно!

— Вся техника работает по одним законам, Боб, — отрезал Фредди.

И это говорил уже не разнорабочий, а Артур Савельич — человек, который в прошлой жизни чинил ламповые агрегаты, каких этот Боб и на картинке не видел, причём чинил без запчастей, на голом энтузиазме и такой-то матери. Американская, советская — лампа везде лампа, и законы Ома в Нэшвилле те же, что и на родном предприятии.

Боб собрался было послать наглеца ко всем чертям, но взгляд Крюгера был так уверен, что инженер против воли кивнул:

— Ладно. Валяй. Но если спалишь пульт — будешь отрабатывать его стоимость до Пришествия Христова. Второго.

Фредди приблизился к открытой боковой панели, где в полумраке ровным оранжевым светом тлели вакуумные радиолампы. Выглядели они недвусмысленно опасно. Для обычного человека сунуться туда голыми руками означало ожог или знакомство со Всевышним. Но перестроенный метаболизм уже засучил рукава.

Фредди ввёл два пальца левой руки внутрь и коснулся медного провода. Нервная система мгновенно замкнула цепь. Пальцы, выделив через поры тончайший слой масел, сработали идеальным живым предохранителем. Он мысленно отрегулировал поток, забирая избыток энергии в тело и переводя