Пузырь - Чо Ыно

– Желающих переселиться на Окраину немного. Поэтому по правилам я обязан спросить о причинах. Почему вы хотите покинуть Центр?

Я снова замялась. Слова «потому что я хочу жить с открытыми глазами», особенно теперь, когда представитель пришел в мой дом, казались слишком детским оправданием. Но никакой другой причины я придумать не могла.

– Я хочу открыть глаза.

Представитель не дрогнул ни одним мускулом.

– Всем переселяющимся мы обязаны показать видео. Оно напоминает, что даже на Окраине необходимо уважать законы сообщества и правила Центра. Хотите взглянуть?

Я кивнула. Он достал из папки дистансер. Устройство в ладони засветилось, распознав отпечаток пальца, и выпустило в воздух квадратное мерцание, сложившееся в голограмму. Перед нами предстал человек с гладко зачесанными назад волосами, снятый по пояс. Лицо его показалось мне знакомым. Первый Президент, тот, кто привел Второе Человечество к расцвету.

Он заговорил:

[Граждане Объединенных Наций, здравствуйте.]

Двести лет назад, когда люди на этой планете называли себя «гражданами Объединенных Наций», численность населения была настолько мала, что эти слова звучали почти насмешкой. Столетия войн лишили человечество даже права называть себя разными странами, и так возникло единое государство.

[Мы тот один процент человечества, что сумел выжить. И теперь я сообщаю вам, что многолетние исследования, которые мы вели ради будущего, завершены.]

Раздался восторженный шум. Жители с надеждой вглядывались в суровые черты президента, в его густые брови, затаив дыхание в ожидании продолжения. Президент, будто колеблясь, прикусил нижнюю губу и продолжил:

[Мы должны стать независимыми друг от друга.]

В зале, где слушали его речь, воцарилась мертвая тишина.

[Известные археологи, исследуя руины древних городов, обнаружили артефакты прежнего человечества.]

Президент осторожно поднял из-под стекла бережно хранимую реликвию – клочок бумаги. Он уже истлел почти наполовину, и разобрать текст на нем было трудно.

[После долгих исследований мы пришли к выводу, что несколько столетий назад люди выживали, разделяя общение на уровни и строго ограничивая контакты. Мы решили вновь положиться на этот метод.]

Президент бережно опустил бумагу, и камера сместилась к самому документу. Достаточно надолго, чтобы все увидели – это таблица.

[Мы должны свести контакты к минимуму. Нужно устранить все, что порождало ненависть между людьми. Цвет кожи и волос, голос, выдающий происхождение, религиозные обряды, демонстрация богатства – все должно быть скрыто. Но…]

Гул возмущения прокатился по толпе. Президент на мгновение умолк и, лишь дождавшись тишины, продолжил:

[Ограничения будут действовать лишь за пределами жилища. Правительство Объединенных Наций предоставит каждой семье отдельное жилье и пузырь, скрывающий внутреннее пространство. То, что мы делаем внутри, не увидит никто снаружи.]

Он устало сжал пальцами переносицу.

[Слишком долго человечество воевало. Мы знали, что рано или поздно война приведет к нашему вымиранию, и все равно не могли остановиться. Может быть, сама жизнь рядом друг с другом и была причиной этих войн.]

В зале снова стало тихо. Низкий голос разнесся в тишине:

[Со следующего месяца эти правила вступают в силу. Они наша надежда.]

Он произнес «надежда», но прозвучало оно почти как «обет». Решение, принятое с отчаянной твердостью. Наверное, если бы умерший президент знал, что его метод действительно позволил Второму Человечеству выжить и существовать до сих пор, он бы радовался. А если бы он узнал, что я принадлежу к тем немногим, кто хочет нарушить его правила? Осудил бы?

Представитель выключил дистансер и посмотрел прямо на меня.

– На Окраине до сих пор случаются конфликты. Из-за внешности, из-за еды, из-за одежды… из-за того, о чем в Центре мы и помыслить не можем. Там жизнь во многих отношениях суровее. Чтобы привыкнуть, придется приложить усилия, пройти проверку и получить подтверждение, что вы способны жить в таких условиях. Для вас, ноль седьмой, выросшей среди элиты Центра, это будет неблагоприятная среда. И еще… – Он сделал выразительную паузу и предостерегающе добавил: – Вернуться невозможно.

Я дрогнула. Все, чего я достигла: служба, достойный пузырь, приятные увлечения, мой опекун… Если я уйду на Окраину, этого будет не вернуть.

– Вы все еще хотите переселиться?

Я сглотнула. 126‐й тоже предупреждал меня. Но я знала наверняка, что больше не выдержу в белых комнатах центра. Я не хотела снова мучиться, не видя выражений лиц собеседников. К тому же у меня есть тот, кто поддержит. Я вспомнила глаза 126‐го, когда он предлагал мне уйти.

– Да. Я хочу.

Услышав ответ, представитель протянул мне папку. В ней лежало разрешение на переселение и предписание явиться в Институт оценки Окраины.

– Завтра день вашего переселения? – уточнил он.

Я кивнула. На его лице появилось недовольство.

– У вас все еще есть шанс передумать. Если завтра вы не выйдете к воротам, мы сочтем, что вы отказались, и вернем вам прежнюю жизнь.

Эти слова больно задели меня. «Прежняя жизнь»… Я сжала губы, как он, и ответила:

– Я не передумаю. Я дала обещание.

– Обещание? – переспросил он, не понимая.

Я не стала объяснять, лишь неловко улыбнулась.

Когда представитель ушел, оставив бумаги, я вдруг обнаружила странный уголок своей души.

«Встретимся у выхода из Центра. Я буду ждать».

Одна лишь мысль о том, что 126‐й ждет меня, укрепила мою решимость. Решение уйти из Центра принадлежало мне. Но то, что я не сорвалась, – заслуга нашей договоренности.

На следующее утро я сдержала слово. И он тоже.

Глава 4

Открыть глаза оказалось почти неприличным удовольствием – особенно ради такого вида. Я жадно впитывала взглядом далекие горизонты Окраины.

Узкие улочки между пестрыми домами были переполнены людьми. Они шли так близко, переговариваясь на ходу, что сталкивались плечами. Шум накатывал плотной стеной, заглушая даже собственные мысли. Человеческие голоса. Переплетенные взгляды, от которых внутри поднималась тревога. Здесь каждый день ощущается именно так?

Я вспомнила детство. Когда‐то учитель пришел к нам домой, и я неожиданно распахнула глаза. И сразу сказала:

– Учитель, у вас светлые волосы. А у меня темные, как стол. Мы выглядим по-разному.

Учитель отшатнулся, прервал урок и вызвал опекуна. Сквозь полуприкрытые ресницы я видела, как его лицо постепенно мрачнело.

В тот вечер я пообещала, что больше никогда никому не скажу о том, что мы разные. Но теперь я понимала, что мы с учителем были весьма похожи, а вот люди на Окраине выглядели и правда разнообразно.

Каждое здание имело свой цвет: выцветший красный, облупившийся белый, чередующаяся серо-белая плитка. Глаза слепили ярко-желтые и насыщенно-синие фасады. Попадались дома с треснувшими стеклами, с окнами, вставленными кое‐как. В Центре же можно было увидеть