Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

простого воина ее не отдашь… Жаль, что Торвейг не так красива, как Мерет, вот дочь Сигвата уж точно выйдет замуж за достойного человека, знатного и доблестного. Не исключено, что за Вигмарра или Виглафа. Все свободное время близнецы проводили с Мерет, рано или поздно ей придется выбирать. Гуннхильд задумалась: она любила своих сыновей одинаково. Но Виглаф был спокойным и рассудительным, люди называли его добрым. А Вигмарр… Вигмарр был выкован из стали, схваченной крепким морозом: неистовый и беспощадный в бою, скорый на гнев и на расправу. Рагнар подумывал передать близнецам один из своих кораблей и поставить Вигмарра вождем. Но Гуннхильд казалось, что люди охотнее пойдут за Виглафом.

В соседнем фьорде стоит двор Хродмара Гудмундсона, а у того есть сын, Кетиль, прозванный Книжником. Сам Хродмар, бывший некогда храбрым викингом, неохотно покидает двор, донимают старые раны. А вот семнадцатилетний Кетиль уже объехал полмира с торговцами, говорит на нескольких языках, даже по-ромейски разумеет. За то и кличут его Книжником. Год назад Гуннхильд видела парня на тинге, он ей понравился. Держится с достоинством, но просто, собой хорош, высокий, кудрявый, опять же, единственный наследник. Тем летом в вик ходил, взял добычу немалую. Хродмар тогда обещал прислать сватов, но что-то не шлет.

Задумано – сделано. Торвейг явилась перед Рагнаровы очи, встала у порога, скрестила руки на груди.

– Звал, отец? – спросила почтительно, наклонив голову.

– Ты вот что, Торвейг. – Рагнар встал, нахмурился. – Хоть ты и берсерка, а все ж над тобой моя воля. Моя и матери твоей. Слово мое такое: по осени принимай сватов и жениха выбирай. Неволить тебя не буду, кто понравится – за того и пойдешь. Главное, чтобы род был добрый.

Рагнар покосился на дочь. Торвейг упрямо наклонила голову:

– Нет.

– Чего – нет? – Рагнар рассердился. – А ну, говори толком!

Торвейг молчала.

– Это не твои слова, ярл, – донеслось от порога.

Оглянулись одновременно: Рагнар потянулся к мечу, а Торвейг – к ножу у пояса. Финка Рансу смирно сидела, скрестив ноги, у бревенчатой стены. Как, откуда?! Торвейг вошла к отцу одна…

– Не твои слова, – повторила Рансу, – а госпожи Гуннхильд.

– Как ты сюда попала? – свел брови Рагнар. – Через закрытую дверь?!

– Нет, – безмятежно ответила финка. – Вместе с Торвейг вошла. Я тебе глаза отвела. Первый раз получилось!

Торвейг хихикнула. Рагнар хотел разозлиться, но не смог. Гуннхильд не понять, но дочь-берсерка нравится ему больше просто дочери. Как будто у Рагнара не два сына, а три. Ярл встал, потрепал девушку по рыжей макушке, мимолетно отметив, что та почти с него ростом…

Сговорились так: все остается как было, но сватов Торвейг принимает, матери не дерзит, ведет себя скромно и почтительно, когда надо, надевает платье, а не портки мужские. Заплетает волосы и делает все, что положено делать ярловой дочери. В остальное время она вольна вести себя как угодно – есть из одной миски с рабыней, лазить по скалам, махать топором и бегать по бревну, бродить по лесу и плавать в море. Торвейг угрюмо кивала, Рансу улыбалась.

По осени Рагнар снарядил корабли. Торвейг умоляла отца взять ее с собой, но получила отказ.

– После возьму, – сказал Рагнар. – Когда еще чуть подрастешь. И сватов уже прими, уважь мать.

И уплыл. Торвейг долго стояла на берегу вместе с Гуннхильд, до тех пор, пока полосатые паруса не скрылись на горизонте. Впрочем, сыновей Рагнар тоже оставил дома и часть хирда оставил. Вик обещал быть коротким, к зиме вернутся.

Шли осенние дни, похожие один на другой. Торвейг и Рансу каждое утро вставали на рассвете и шли к морю. Торвейг раздевалась донага и входила в обжигающе холодную воду, плавала и ныряла, потому что берсерка не должна бояться холода. Рансу ждала на берегу, кутаясь в плащ, зевала, терла глаза кулаком. Финка помогала дрожащей Торвейг натянуть одежду на мокрое тело, и девушки во весь дух мчались обратно. Как всегда, Рансу отставала.

Торвейг все свободное время проводила во дворе, упражняясь с оружием. Мечу она предпочитала старый тяжелый топор, который отыскала в оружейном доме. Держала его сначала двумя руками, потом стало получаться одной. С ладоней не сходили мозоли, но Торвейг это не тревожило, скорее даже радовало. Лезвие топора тускло посверкивало синеватой сталью. Немногие из отцовских воинов могли принять на щит удар берсерки, а из юношей против Торвейг рисковал выходить только Торгрим, кузнецкий сын. Он проигрывал три боя из четырех, но раз за разом поднимался и шел прямо под удар топора. Такое упорство страшно злило Торвейг: всем было ясно, что она, берсерка, лучше, почему же Торгрим никак не хочет этого признавать? Дочь Рагнара не жалела своего товарища, стараясь ударить его посильнее, но парень не сдавался. Раз Торгрим даже выбил топор у нее из ладони, вокруг закричали, Торвейг еще ни разу не выпускала оружия из рук! В ярости девушка ударила ногой в нижний край щита Торгрима, рывком наклонилась за топором, кузнец наступил на рукоять. Щит разбил ему губы, Торгрим жутковато ощерил зубы в кровавой улыбке. Торвейг двинула ему кулаком в лицо, но парень толкнул ее щитом и сам бросился сверху, выпустив меч, сбил с ног. Торвейг ударила Торгрима коленом, он в ответ вывернул ей руку, вынуждая закусить губу от боли.

Растащил их Олаф, один из хирдманнов Рагнара, оставленный в Винтерхейме залечивать досадную рану: на охоте Олафа угораздило свалиться с коня и сломать ногу, он не пошел в поход и злился на всех вокруг. Воин закатил Торгриму такую затрещину, что у того зазвенело в голове. Вздернув парня на ноги, Олаф занес руку для нового удара:

– Смотри, с кем дерешься, сопляк!

Торгрим, утирая разбитые губы, круто повернулся, сплюнул и пошел прочь.

Торвейг медленно поднялась, пригладила растрепанные волосы. Ей не надо поблажек! Рука болела, на глазах закипали обидные слезы. Не хватало еще разреветься при всех! Хотелось убить Торгрима, вцепиться ему в горло, разорвать на части, все кости переломать… зуб она ему, похоже, вышибла, а может, и два… никто еще не сбивал Торвейг с ног. Жалели? Дрались не в полную силу? Да нет, не может быть. А этот, щенок! Торвейг прислушалась к себе: не накроет ли берсерочье боевое безумие? Зажмурилась, постояла… нет, ничего. Но ярость никуда не делась.

Он даже не воин, он кузнец, и воином не будет, будет всю жизнь гнуть спину над наковальней и махать молотом, никогда не ступит на палубу драккара, не ощутит на лице соленый ветер, что пахнет боем и кровью, дальними странствиями и славой… и в Вальгаллу уж точно не попадет, туда отправляются лишь те, кто