Вернуться в 80. Часть 3 - Игорь Перах

Я рванул на голос.

За углом сарая, в темноте освещенная только луной, открылась вся картина разом.

На раскисшей земле, свернувшись и держась за живот, лежал парень — тот самый Слава. Над ним стоял рослый деревенский в фуфайке и от скуки пинал его носком сапога — без злости, просто чтоб не отлежался.

Чуть дальше, у бревенчатой стены туалета, двое возились с девчонкой в разорванной куртке. Свет падал только из маленького окошка туалета. Один заломил ей руки за спину и зажимал рот ладонью, второй — коренастый, низкий, в кирзачах — пьяно ухмыляясь, дёргал застёжку на её брюках. Девчонка отчаянно мычала и билась, но силы были неравны.

Трое. Здоровые, деревенские, привыкшие к тяжёлой работе. Не пьяная барачная мелочь, как тогда с эскулапами. Эти двигались тяжело, но крепко стояли на ногах, и кулаки у них были как кувалды.

Коваленко вбивал в нас простое: если драка неизбежна — никаких разговоров и стоек. Бей первым, бей того, кто опаснее, выводи из строя до того, как он поймёт, что началось.

Опаснее всех был тот, что у Славы, — самый крупный. С него и надо было начинать. Но он стоял дальше всех, а ближе ко мне был тот, что держал девчонку. Выбор за меня сделала ситуация.

Я выдохнул и шагнул из темноты.

Первым меня учуял фуфаечник у Славы.

— Слышь, городско-ой, — лениво протянул он, поворачиваясь. — Ты чего тут заб...

Договорить я ему не дал — не из вежливости, а потому что время работало против меня. Рванул вперёд, разрывая дистанцию, и левой коротко, без замаха, вбил ему кулаком в горло.

Думал — готов. Не тут-то было.

Шея у деревенского оказалась бычьей, налитой. Удар пришёлся чуть выше, чем надо, — он захрипел, отшатнулся, схватился за горло, но устоял. И тут же, вслепую, наотмашь, отмахнулся кулаком. Я не успел уйти полностью — кулак вскользь зацепил скулу, в глазах полыхнуло белым, голову мотнуло в сторону. Здоровый, гад. Бьёт как молотом.

Я качнулся назад, сглотнул кровь, и второй раз ударил уже наверняка — короткий, злой тычок точно в кадык. Вот теперь пошло. Фуфаечник сложился, осел на колени в грязь, хватая ртом воздух, как рыба.

Один. Голова гудела. И двое других уже всё поняли.

— Колян! — рявкнул тот, что держал девчонку, отшвырнул её в сторону и кинулся на меня.

Этот был быстрее, чем я ждал. Налетел с ходу, попытался обхватить, повалить, задавить весом — деревенская борьба, без техники, но с дурной силой. Мы сцепились, я почувствовал, как меня кренит назад, ноги поехали по жиже. Падать на спину под него нельзя — задавит, забьёт. В последний момент я поймал равновесие, поддел его опорную ногу — то самое, что Коваленко гонял до тошноты, — и швырнул через бедро. Он грохнулся в грязь, но цепко, падая, утянул меня за собой.

Мы покатились по холодной жиже. Он оказался сверху, навалился, потянулся короткими толстыми пальцами к моему горлу. Воняло перегаром и луком. Я успел подбить подбородок предплечьем, упёрся, и коротко, снизу, дважды ударил его кулаком в висок. Хватка ослабла. Я сбросил его, перекатился, поднялся на колено — и добил локтем сверху, в челюсть. Клацнули зубы. Обмяк.

Двое. Я тяжело дышал, по лицу текло — не понять, грязь или кровь. Колени дрожали от напряжения.

Остался коренастый — тот, что в кирзачах. И этот не растерялся и не побежал. Наоборот. Пока я возился в грязи со вторым, он успел подобрать что-то с земли — короткий деревянный кол, обломок жерди от забора. Держал низко, у бедра, не размахивал. Не дилетант. Видать, не первая драка.

— Ну давай, городской, — хрипло выдохнул он, надвигаясь. — Иди сюда.

Вот это было плохо. Я уставший, побитый, в скользкой жиже под ногами, а у него палка и ясная голова. Деревянный кол — это не нож, им не порежешься, но по голове прилетит — и всё, погас свет.

Он ткнул колом вперёд, проверяя. Я отскочил, поскользнулся, едва не сел в грязь. Он сразу поймал момент, шагнул и хлестнул колом сбоку, в голову. Я успел только вскинуть левую руку — приняв удар на предплечье. Боль прошила до плеча, рука онемела. Хорошо, что не висок.

Терпеть это дальше было нельзя — вторую такую плюху я могу и не поймать. Когда он замахнулся в третий раз, я не стал уходить. Шагнул внутрь, навстречу, в самый замах — туда, где палка ещё не набрала силу. Левым, ноющим предплечьем заблокировал его руку у локтя, а правой со всей оставшейся злостью вбил кулак ему в солнечное сплетение. Он ухнул, воздух вышел со свистом. Кол выпал. Я тут же добавил коленом снизу — он переломился пополам и рухнул лицом в холодную жижу.

Всё.

Я стоял посреди трёх тел в грязи, шатаясь, хватая ртом сырой ночной воздух. Левая рука висела плетью и наливалась тупой болью, скула горела, во рту — солёный привкус. Никакой это был не балет и не показательное выступление. Грязная, тяжёлая, мокрая возня, в которой я еле выгреб. Будь их четверо — или будь они трезвее — неизвестно ещё, чем бы оно кончилось.

Вот тебе и «профессионал». Чехов Чеховом, а три здоровых мужика — это три здоровых мужика.

— Эй... ты как? — я, отдуваясь, подошёл к девчонке, замершей у стены.

Её колотило. Она прижимала к себе разорванную куртку и смотрела на меня огромными, полными ужаса глазами — и непонятно было, кого она сейчас боится больше: тех троих или меня.

— С-спасибо... — едва слышно выдавила она.

— Хватай Славу и в барак. Бегом. Оля там ждёт, запритесь изнутри.

Они, поддерживая друг друга, заковыляли в туман.

Я проводил их взглядом и медленно повернулся к трём мычащим в грязи телам. Левая рука болела. Где-то вдалеке, со стороны лагеря, уже разгорался переполох — Оля своё дело сделала, голоса, топот, мелькнул свет фонаря.

Я сел прямо в грязь рядом с поверженными и устало прикрыл глаза.

Адреналин уходил, и накатывала запоздалая дрожь. Я только что чуть не убил девочку спросонья, потом еле-еле уделал троих и сам чудом цел. И самое поганое — внутри было не отвращение. Внутри было то самое нехорошее, ровное удовлетворение. Будто организм наконец дорвался до того, по чему скучал.

«Вот это, Игорь, и есть твоя главная проблема, — устало подумал я, баюкая ноющую руку. — Не