Да будет Княжество - Владимир Пайлодзе

сокращалось: триста шагов, двести пятьдесят, двести... Стена Златого города по-прежнему молчала. На её зубцах не было видно ни лучников, ни зажжённых чаш со смолой. Никакой суеты, свойственной осаждённым. Только вкопанные в бруствер железные туши невиданных зверей тускло поблёскивали под полуденным солнцем, да неестественно белый, слепящий дневной свет продолжал едва слышно гудеть на высоких столбах.

И вдруг эта тишина разорвалась.

Это не был гром небесный и не взрыв метательной машины. Раздался странный, сухой, пугающе ритмичный и чисто механический звук:

Так-так-так-так-так!

Словно какой-то мифический великан принялся с бешеной скоростью бить огромной стальной колотушкой по железной бочке. Десять раз в секунду. Без перерыва. Без пауз на перезарядку.

И первый ряд варяжского клина просто исчез.

Люди не упали навзничь, пронзённые стрелами, и не покатились по склону. Их буквально разметало в стороны, словно тряпичных кукол, у которых оборвали нити. Тяжёлые дубовые щиты, обтянутые воловьей кожей и скрепленные железными полосами — те самые щиты, что выдерживали прямой удар франкской секиры, — разлетались в мелкие щепки, превращаясь в труху. Кольчужные кольца, выкованные лучшими мастерами Киева и Новгорода, лопались со звоном, рвясь как гнилая рогожа.

Так-так-так-так-так!

Второй ряд. Третий. Четвёртый.

Свенельд смотрел сверху, и его пальцы так сильно сжали рукоять меча, что побелели суставы. Его войско таяло. Конница и пехота, прошедшие Царьград и Хазарию, падали десятками в секунду, и ни один из упавших больше не поднимался. Тяжёлые пули крупнокалиберных пулемётов БТРов Златого города прошибали по три человека навылет, превращая кости в крошево. Кровь хлестала такими потоками, что сухая лагерная пыль мгновенно превратилась в багровую кашу, а воздух наполнился густым, приторно-металлическим запахом.

Но Свенельд, знавший вкус войны, почувствовал: этот запах был другим. Он не пах честной сечей, где сошлись мужчина с мужчиной. Этот запах был... промышленным. Конвейерным. Так пахнет на большой скотобойне, где быков не бьют обухом топора, а методично, равнодушно перерабатывают бездушной машиной.

Рядовой варяг Торир

Торир бежал в шестом ряду, почти в самом центре клина. Его левая рука намертво впилась в ремни щита, правая сжимала верный франкский клинок. В ушах свистел ветер, и он исступленно шептал пересохшими губами древнюю молитву: «Один, вложи силу в мою руку. Перун, сокруши врагов моих...»

Он видел перед собой лишь спину впереди бегущего Хальдора. И вдруг Хальдор просто развалился надвое.

Торира обдало горячей, липкой кровью и ошмётками чужой плоти. Он запнулся о чьи-то внутренности, едва удержал равновесие, подкашиваясь на скользкой траве.

— Что это?! Кто стреляет?! Где враг?! — закричал он, дико оглядываясь по сторонам.

Но воздух вокруг был пуст. Перед ними высилась лишь немая серая стена. И тут Торир заметил: из чёрного, торчащего из земли жерла одного из железных чудовищ со свистом вырвалось короткое, злое пламя. И в то же мгновение варяг справа от него рухнул с огромной дырой посреди груди.

«Это они стреляют... Железные звери! Демоны!»

Начался ад. Плотный строй «свиньи» сломался, превратившись в мешанину из паникующих, обезумевших людей. Кругом кричали, молили о пощаде, хрипели умирающие. Невидимая смерть косила их без разбора. Ослепительный белый свет со столбов внезапно стал ярче, он резал глаза, выжигая зрение.

Торир понял, что его боги покинули это место. Против этого колдовства не было защиты. Он разжал пальцы. Меч с тихим звоном упал в окровавленную траву. Следом полетел потяжелевший щит. Развернувшись, Торир бросился назад, на холм, хрипя от ужаса и стыда, думая лишь об одном: выжить. Спастись от железных тварей.

Ветеран за пулемётом

Павел Николаевич, среди своих просто «Седой», лежал на мягком матрасе внутри замаскированного ДОТа, базой для которого служил вкопанный по самую башню БТР-80. На лоб Павла наплыл тяжелый обод шлемофона, глаза привычно прильнули к оптическому прицелу ТКН.

Экран прицела делил мир на чёткие сектора. В этих секторах бежали бородатые люди в кольчугах и шлемах.

— Дистанция четыреста. Наводка по центру клина, — спокойно, без тени эмоций доложил Молчан, молодой древлянин, сидевший на месте наводчика. Он уже неплохо освоил терминологию будущего и крутил маховики наведения с ловкостью опытного оператора.

Седой лишь едва заметно кивнул. Его палец лежал на гашетке спаренного КПВТ.

«Экономь патроны. Короткими, Паша, короткими. Это тебе не Афган, тут склады снабжения хоть и полные, но патроны четырнадцать с половиной на дороге не валяются», — привычно пронеслось в голове.

Он плавно нажал на спуск. БТР мелко задрожал, внутренности башни заполнил резкий, сухой запах сгоревшего пороха. В прицеле было чётко видно, как тяжёлые пули впиваются в плотную массу штурмующих. Людей буквально рвало на части.

— Пошли в рассыпную. Часть ложится, — подал голос Молчан. В его глазах не было жалости. Месяц назад эти же варяги сожгли его родную весь и угнали в рабство сестру. Для него это не было войной — это была охота на чудовищ. Охота на двуногую дичь.

Седой перевёл ствол чуть левее, ловя в перекрестие группу воинов, пытавшихся сплотиться вокруг какого-то значка. Короткое нажатие — и значок вместе с державшими его людьми исчез в облаке костной пыли и обрывков одежды.

Когда-то, в прошлой жизни, Паша Седой был лучшим снайпером бригады. Потом были тяжелое ранение под Ведено, госпиталь, комиссование, глухая тоска, водка, работа ночным сторожем на складе... А потом — портал. И здесь, в десятом веке, его опыт снова оказался нужен. Но теперь он стрелял не по приказу штаба, который завтра сдаст позиции политикам. Он стрелял за конкретных людей. За пятилетнюю Алинку, за её маму, за испуганных древлянских детей, которые наконец-то начали улыбаться. За этот новый мир, который они здесь строили, очищая его от векового насилия.

— Всё, побежали, — констатировал Молчан, отрываясь от прицела. — Тыл посыпался.

Седой отпустил гашетку. Ствол пулемета дымился.

— Кучно пошли, — тихо буркнул ветеран, вытирая пот со лба. — Прямо как на полигоне.

Древлянин на стене

Ростих стоял на бетонном парапете, намертво вцепившись пальцами в холодный край плиты. На нём была новенькая, пахнущая армейским складом пятнистая куртка, которая сидела немного мешковато. Ещё два часа назад, когда трубы варягов взревели на