Да будет Княжество - Владимир Пайлодзе

холме, Ростих мысленно попрощался с жизнью. Он помнил, что такое княжеская дружина. Это были полубоги войны. Если они приходили — они убивали всех. Ростих приготовился умереть здесь, на этой стене, защищая свою новую свободу.

Но варяги падали, даже не успев добежать до рва.

Ростих смотрел вниз, и его рот медленно открывался от невероятного, оглушительного шока. Из железных коробов, вкопанных в землю, с грохотом вырывались злые огненные вспышки. И грозные воины Киева, наводившие ужас на весь мир, ложились в траву, как скошенная косарем рожь.

«Это наши... Это наши ратники их бьют!» — дикая, хмельная мысль ударила в голову.

В груди Ростиха, где всю жизнь жил маленький, забитый раб, готовый кланяться любому человеку с мечом, вдруг родилось что-то огромное, горячее и сильное. Гордость. Великая гордость за свой город.

Киевляне остановились. Те, кто уцелел, растерянно смотрели на разорванные тела товарищей, их мечи бессильно опустились. Они были полностью сломлены. И тогда Ростих не выдержал. Он запрокинул голову и, захлёбываясь в безумном, счастливом крике, пополам со слезами, расхохотался на всю долину:

— Смотрите! Смотрите, как эти псы бегут! Они боятся! Они тоже боятся!

Впервые в жизни он понял: варяги — не боги. Они обычные, смертные люди. И сейчас они скулили от страха.

Алина

Десятилетняя Алина бегала по просторному, покрытому аккуратной плиткой внутреннему двору комендатуры. Солнце ласково припекало её макушку, и девочка самозабвенно пыталась поймать крошечного серого котёнка, который шустро прятался за пластиковым баком для дождевой воды.

С запада, со стороны внешних стен, то и дело доносился странный, раскатистый грохот: так-так-так!

Алина останавливалась, забавно наклоняя голову набок, но совершенно не пугалась. В её короткой жизни уже было столько настоящего, страшного шума — криков, треска горящих брёвен, плача, — что этот мерный, далекий звук казался ей чем-то привычным.

— Папа на работе... Папа снова что-то строит, — пролепетала она, улыбаясь своим мыслям. Она знала, что её папа — большой и сильный, он командует всеми этими дядями в красивой пятнистой одежде.

Молодая нянька-древлянка, сидевшая на лавке, вздрогнула от очередной пулеметной очереди. Её лицо было бледным, но она пересилила себя, подошла к девочке и бережно взяла её на руки, прижимая к груди.

— Не бойся, моя хорошая, — прошептала нянька, хотя её собственный голос дрожал. — Это наши ратники. Они защищают нас от злых людей.

Алина обняла её за шею и спросила, широко открыв чистые серые глаза:

— А кто такие ратники?

— Это наши воины, малышка. Самые добрые и самые сильные на свете. Они сделали так, что нас больше никто-никто не обидит.

— А они сильнее тех дядей с мечами, которые сожгли ваш старый дом? — серьезно спросила девочка.

— Сильнее всех на свете, Алинка. Намного сильнее.

Алина довольно закивала и прижалась щекой к её плечу:

— Я тоже вырасту и буду сильной. Как папа.

Нянька грустно и одновременно нежно улыбнулась, целуя девочку в мягкие волосы:

— Ты уже сильная, малышка. Ты выжила там, в лесу. Это самое главное...

Свенельд

На поле перед стенами Златого города разверзлась преисподняя. Пятьсот лучших дружинников Киева умирали в этой низине, и Свенельд ничего не мог сделать. Впервые в жизни его тактический гений оказался абсолютно бесполезен. Не было вражеского строя, который можно было пробить фланговым ударом. Не было воеводы, которого можно было вызвать на честный поединок. Была лишь серая стена и изрыгающие свинец железные чудовища.

Варяги не просто отступали — они бежали, теряя человеческий облик. Они бросали оружие, дорогие щиты, сбрасывали кольчуги, чтобы бежать быстрее. Они перешагивали через раненых товарищей, которые умоляли о помощи. Личная дружина Свенельда — те, кто выжил в безумных сечах с печенегами и хазарами, кто не дрогнул бы перед десятикратным числом врагов — сейчас, поджав хвосты, неслась мимо своего воеводы, даже не замечая его.

И тут с вершины стены вспыхнул новый свет.

Это не было пламя костров. Мощные армейские прожекторы Златого города включились одновременно, выдав ослепительный, белый, неестественный луч, который ударил по глазам отступающих, как пушечный кулак. Варяги закричали от ужаса, закрывая лица руками, но этот свет, казалось, проникал сквозь пальцы, сквозь плотно зажмуренные веки, обнажая их позор.

Вслед за светом башни железных зверей повернулись — медленно, с тяжелым механическим гулом — и их чёрные жерла уставились прямо на холм, где стоял воевода.

Свенельд остался один. Вокруг него была лишь пустая, примятая сапогами трава и брошенные ножны.

Он смотрел на город. На безупречную каменную стену, на которой не было ни одной пробоины. На железных зверей. На этот торжествующий, слепящий свет будущего.

И суровый мужчина наконец понял. Это была не просто проигранная битва. Это был конец. Конец всего мира, который он знал и в котором вырос. Конец эпохи, где мужская доблесть, крепкость руки и острота меча решали, кому править, а кому быть рабом. Мир изменился, и в этом новом мире варяг больше не был хозяином.

Меч проиграл машине.

Свенельд медленно, словно тратя последние силы, опустил руку. Острие его тяжелого клинка бессильно уткнулось в сухую землю.

— В Киев... — произнес он, и собственный голос показался ему чужим, надломанным и бесконечно старым. — Снимаемся. Мне нужна Ольга.

На поле перед неприступной стеной, в багровой грязи, остались лежать четыреста тридцать два тела лучших воинов Руси.

На самой стене Златого города не было ни одной царапины. И ни одной капли крови.

Глава 5. Холодный расчёт Ольги.

Глава 5. Холодный расчёт Ольги.

Ольга стояла у окна, заложив руки за спину. За тонкой слюдяной преградой расстилался Киев — её Киев. Ровные ряды бревенчатых изб, серые соломенные и тесовые крыши, сизый дым, лениво поднимающийся из сотен печных труб, и золотые маковки первых христианских церквей, ловящие закатное солнце. Чуть дальше, за холмами, величаво несла свои вешние воды серая лента Днепра, уходящая к самому горизонту.

Это был её мир. Мир, в котором она, вдова убитого Игоря, уже двадцать лет стояла у кормила власти и правила железной, беспощадной рукой, не зная жалости ни к внешним врагам, ни к внутренним бунтовщикам.

Но сейчас по её позвоночнику впервые в жизни полз липкий, парализующий холод.