Линия иной судьбы 2 - Дмитрий Соловей

дней сразу после урока физики. — По твоему профилю дело. Райком требует выпустить экстренный сатирический листок. У нас по школе успеваемость по точным наукам просела, а некоторые несознательные элементы из десятого класса вообще уроки прогуливают. Нужен зубастый фельетон. И рисунок такой… чтобы до печёнок пробрало. На тебя одна надежда.

Николая Воронова уважали. Он не был из тех занудных активистов из райкома, которые только лозунгами сыплют. Колька умел зажечь, работал за троих и всегда стоял горой за ребят перед директором.

— Сделаю, — пообещал я. — Дай мне пару дней. Срифмую так, что прогульщики сами в класс прибегут.

— Вот и отлично! И со стенгазетой к Седьмому ноября не затягивай.

Николай пожал мне руку и умчался дальше по своим делам.

Закинув портфель на плечо, я заглянул в кабинет математики. Там было пусто, если не считать Борьки Хмеля. Тот сидел верхом на парте, закинув ногу на ногу, и с самым серьёзным видом крутил на пальце классный журнал, словно цирковой артист — тарелку.

В самый первый день учёбы у нас с Хмелём вышел небольшой конфликт из-за моего имени. Борька был парнем озорным, за словом в карман не лез, и было в нём что-то артистическое. Любую, даже самую скучную историю он умудрялся рассказать так, что весь класс покатывался со смеху.

Заметив меня, Хмель ловко поймал журнал, прижал его к груди и состроил трагическую мину, словно актёр.

— О, великий бытописатель нашей эпохи! Валентин, внемли мне! Неужто Воронов опять запряг тебя на галеры просвещения? Неужто снова будешь бичевать пороки нашего класса своим острым пером?

— Буду, Борька, обязательно буду, — рассмеялся я. — И тебя туда впишу, если физику до пятницы не исправишь.

Хмель соскочил с парты, прижал руку к сердцу и театрально поклонился.

— Помилуй, начальник! Физика — сухая наука для ремесленников, а я рождён для высокого искусства! Кстати, насчёт искусства… Ты ведь знаешь, что со следующей недели начинается общешкольный сбор металлолома? Одиннадцатая должна утереть нос всем. У меня есть план, Валька. Только нужен толковый напарник. Что скажешь? По рукам?

Я посмотрел на эту хитрую ухмыляющуюся физиономию и… согласился.

Ладно. Найдётся кому посвятить следующий фельетон и без Бориса.

Вечером я засиделся за столом. Обложившись черновиками, дописывал сатирическую статью о прогульщиках. Мама вошла в комнату с кружкой горячего чая и остановилась у меня за спиной. Взяв со стола один из листов, она быстро пробежала его глазами, привычно поправила карандашом пару грамматических ошибок, но уходить не спешила. Что-то её зацепило в моём тексте.

— Ох, Валька, — вздохнула мама. — Смотрю на тебя и точно себя в молодости вижу. И упрямство у тебя моё, Жериковское. Знаешь, а ведь я в твои годы тоже спуску никому не давала.

Она присела на стул, обхватив ладонями кружку.

— Мы тогда в посёлке Двигательстрой жили, сейчас это город Каспийск, — продолжила мама. — Работала в редакции газеты «Даёшь двигатель!», где и начала писать свои первые фельетоны. Ух и злая же я была на язык — никому спуску не давала! Даже отцу твоему. Ему как раз больше всех доставалось. Никто из начальства и не догадывался, что я — та самая Жерикова, которая разгромные статьи пишет и каждую неделю терроризирует в фельетонах начальника механизации Шекуна. Меня там уважительно величали «мадам Шекунова».

Отложив ручку, я стал внимательно слушать. От матери подобные откровения перепадали редко.

— Даже секретарь парткома меня к себе вызывал, строго увещевал: «Жерикова, ну поимейте совесть, оставьте вы Шекуна в покое!». А как его оставишь? Я ведь членом редколлегии была, мне палец в рот не клади. Помню, уже беременная тобой ходила, живот огромный, зимняя шуба еле-еле на пуговицах застёгивалась. И вот в таком виде моталась по котлованам, мёрзла на ветру, выискивала недостатки и громила отца в заметках по первое число. За каждую статью мне гонорар платили. Зарплата вместе с этими гонорарами иногда даже превышала оклад мужа.

Сделав глоток чая, мама продолжила:

— Не подумай, не одной критикой тогда жила. И стихи писала, и передовицы. А тебя, сокола, я вообще на бегу родила. Буквально со строительной площадки добежала до медпункта. Там врачи перепугались, всех людей на улицу выгнали… Хорошо, что я на этот раз сжалилась над Юрой и не стала писать очередную статью. А ведь хотела! Настоящую разгромную заметку в номер готовила, потому что строительство нормальной больницы и родильного отделения затягивалось. Во всём он у меня тогда был виноват…

Мама замолчала, и улыбка сошла с её губ. Она перевела взгляд на старую отцовскую фотографию в рамке, стоявшую на комоде.

— Работать приходилось много, на износ, — наконец снова заговорила она. — Завод взял шефство над новостройкой в Средней Азии, и Юру на год отправили туда начальником механизации. По тем временам это была очень серьёзная должность. Когда командировка закончилась, Юрочка уже был тяжело болен. Скоротечная чахотка… Сгорел совсем молодым. Так что ты пиши, сынок, пиши. Фельетоны — дело нужное. Правду люди должны знать.

Мама поднялась, потрепала меня по затылку и вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь.

А я остался сидеть над своей школьной тетрадкой. Посмотрел на карикатуры, на строчки своего фельетона, где осуждал систематически опаздывающих учеников, и как-то это всё показалось мелким, незначительным. Невольно я восхитился поколением, к которому принадлежала мать. Они строили заводы, поднимали страну, воевали с Гитлером, растили детей, успевали писать статьи и спорить с начальством. И всё это — не считая себя героями. Просто жили.

Комсомольское собрание назначили на четверг, сразу после шестого урока. Проводили его в актовом зале. За длинным президиумным столом, покрытым кумачовой скатертью, сидел Николай Воронов, сосредоточенно перелистывая протоколы.

Рядом, вальяжно откинувшись на спинку стула, расположился Герман Лужской — комсорг десятого «А», сын крупного чиновника из краевого управления торговли. В комсомол он вступил вполне осознанно, рассматривая его как первую ступень будущей номенклатурной карьеры.

Чуть поодаль, у самого края стола, примостился Сергей Самарин из нашего класса по прозвищу Фитиль. Борька Хмель называл его «главным ухом школы». Отец Самарина служил в органах, и сам Серёга перенял от него не самые лучшие привычки: ходил тихо, записывал много, а на уроках постоянно исподтишка наблюдал за классом.

— Товарищи, прошу тишины! — Воронов постучал карандашом по графину с водой.

Зал нехотя притих.

— На повестке дня два вопроса. Первый — подготовка праздничного шествия к Седьмому ноября. Второй, более серьёзный, — дисциплина и успеваемость. По итогам сентября десятый «Б» сдал позиции по математике. Кроме того, некоторые товарищи систематически опаздывают на первый урок.

Герман Лужской усмехнулся, поигрывая дорогой заграничной