Северный ветер - Алекс Крэйтон

разлетелась по Эдо быстрее, чем успел просохнуть тушью написанный указ. Дмитрий, поначалу наивно полагавший, что подобная милость встретит при дворе если не всеобщее одобрение, то по крайней мере вежливое, сдержанное признание — как встречали прежде вести о его укреплённых башнях и разборных мостах, — довольно скоро убедился в обратном.

Первые отголоски недовольства донеслись до него не напрямую, а через слуг и через немногих доброжелателей вроде старого мастера Тюдзаэмона, который, придя однажды под вечер якобы для обсуждения очередной перестройки караульного помещения, за чашкой сакэ обронил, понизив голос:

— Ты бы, Дзимитори-доно, поостерёгся в ближайшее время слишком часто появляться в главном зале без крайней на то нужды. Не все радуются твоему возвышению так же, как я.

На осторожный вопрос, что он имеет в виду, старик лишь неопределённо повёл плечом и сменил разговор, но вскоре Дмитрий и сам стал замечать перемену в отношении к себе иных придворных: там, где прежде его встречали, пусть и с настороженным, но искренним любопытством, теперь всё чаще попадались взгляды холодные, оценивающие, а порой и откровенно неприязненные.

Особенно ощутимо это проявилось на одном из общих приёмов в замке, куда Дмитрий явился уже в новом своём качестве, с новым гербом на хаори — стрелами, обрамлёнными кругом, — и где ему, как хатамото, было отведено место значительно ближе к возвышению, чем прежде, когда он числился лишь вассалом одного из даймё. Место это, как оказалось, прежде негласно закреплялось за представителями одного из старых самурайских домов, чья родословная восходила, по слухам, ещё к временам Минамото, — и когда Дмитрий, следуя указаниям церемониймейстера, занял его, по рядам присутствующих прошёл едва слышный, но отчётливый ропот.

Позже, уже во дворе, ожидая, пока подадут лошадей, он невольно стал свидетелем разговора двух пожилых самураев, не заметивших, по-видимому, что чужеземец, несмотря на затянувшийся акцент, давно уже понимает беглую придворную речь почти без затруднений.

— … семь поколений мой род верно служил дому Токугава ещё до Сэкигахары, — вполголоса возмущался один из них, невысокий, коренастый воин с седыми, коротко подстриженными усами, — мой дед пал под Нагасино, мой отец потерял руку при осаде Осаки, а мне самому за тридцать лет службы не досталось и половины того надела, что этот заморский плотник получил за два года плотницких хитростей да пары удачных случайностей на поле боя!

— Тише, — отозвался второй, помоложе, но не менее хмуро сжавший губы, — Огосё, говорят, весьма благоволит к нему. Неразумно, чтобы подобные слова достигли не тех ушей.

— Пусть достигают! — не унимался первый, впрочем, всё же понизив голос ещё сильнее. — Разве не дикость это — чужеземец, вчерашний плотник, не знающий толком ни наших обычаев, ни наших предков, восседает теперь на месте, какое подобает роду с многовековой историей? Что дальше — не станет ли он и вовсе даймё, если так пойдёт?

Дмитрий, услышав это, предпочёл сделать вид, что не расслышал ничего, и молча дождался лошадей, но горький осадок от подслушанного разговора остался с ним надолго. Феррейра, которому он в тот же вечер пересказал случившееся, выслушал его с обычной своей терпеливой серьёзностью и не стал утешать пустыми словами.

— Ты должен понимать, Дзимитори, — произнёс священник, задумчиво покручивая в пальцах чётки, — что для здешнего самурая род и происхождение значат порой больше, чем самое доблестное деяние. Здесь человек чтит не столько то, что сделал он сам, сколько то, что сделали его предки, и живёт в убеждении, что заслуги эти по праву крови должны переходить от отца к сыну прежде, чем достанутся чужаку, будь тот чужак хоть трижды искусен и предан. Твоё возвышение для многих из них — не просто личная обида, но потрясение самого порядка вещей, каким они его знали с детства. Не удивляйся и не обижайся чрезмерно на подобные разговоры — удивляйся, скорее, тому, что не все встречают тебя откровенной враждой. Немало таких, кто, видя твои дела своими глазами, признаёт за тобой заслуженное, — и голоса эти, хоть и тише, но не менее весомы.

Слова эти отчасти успокоили Дмитрия, но не могли вовсе развеять того нового, непривычного ощущения, что поселилось в нём с тех пор: прежде, будучи диковинкой, чужеземным ремесленником при дворе, он вызывал лишь любопытство, порой насмешливое, порой уважительное, — теперь же, обретя реальную власть и реальные привилегии, он стал соперником в глазах тех, для кого подобные привилегии составляли смысл целой жизни, а порой и жизни нескольких поколений предков. Он понимал, впрочем, что путь назад закрыт, да и не желал его: слишком многим он уже пожертвовал ради этой новой жизни, чтобы отступать перед завистливыми взглядами придворных.

Именно в эти дни, укрепившись новым званием и новым положением, Дмитрий решился наконец на шаг, который откладывал уже не первый месяц, не столько по нерешительности, сколько по осторожности, свойственной человеку, слишком хорошо помнящему, сколь многое в этой стране решается не личным желанием, а соблюдением должного порядка: он объявил Сигэнорри о своём намерении официально, по всем правилам, взять О-Тиё в жёны.

Даймё, выслушав его, не выказал ни малейшего удивления — по-видимому, ожидал подобной просьбы уже давно, — но заметил, не без свойственной ему прямоты, что дело это не столь простое, как может показаться со стороны.

— Ты просишь в жёны вдову изменника? — голос Сигэнорри был сух, как осенняя трава. — Твоя верность мне безупречна, но вассалы сочтут это блажью. Или, что хуже, сочувствием к бунтовщику.— О-Тиё — бывшая жена самурая какой запятнал свою и её честь изменой своему господин. Если ты помнишь, она должна была совершить сепукку, а прежде убить своих детей, чтобы кровью смыть позор. Я отказал тогда ей в этой милости, направив служить её в твой дом. — Произнёс он, — и хотя за минувшие годы она показала себя женщиной достойной и разумной, самому тебе, отныне хатамото, состоящему на прямой службе у сёгунского дома, жениться на ней без должного устроения дела было бы неосмотрительно: могут найтись такие, кто использует это как повод для новых пересудов о том, сколь мало ты чтишь установленный порядок.

— Я прошу не о прощении предателя, мой господин, — Дмитрий поклонился, сохраняя выдержку. — Я беру в дом невинную женщину и её детей. Но если их прошлое станет тенью на моем гербе, я приму любой твой указ.

Даймё поставил чашу с чаем. На его губах скользнула едва заметная ухмылка.

— Тень убирают светом,