Северный ветер - Алекс Крэйтон

Он хлопнул в ладоши и приказал позвать писца с тушью и бумагой, которому тут же принялся диктовать свои указы:

— Первое. Моим указом женщина и её дети признаются непричастными к заговору. Семья предателя мертва — её больше нет.

— Второе. Завтра же один из моих поданных удочерит её. Она станет его законной дочерью из благородного рода, а не прислужницей без имени.

— Третье. Я не просто разрешу этот брак — я прикажу вам обвенчаться. Союз станет моей личной наградой за твои заслуги. Осудить твоих детей отныне означало бы усомниться в моей воле.

— И четвёртое. Детей ты усыновишь официально. Они примут твою фамилию и твою кровь.

Даймё подошел ближе, бросив на Дмитрия пристальный взгляд:

— Для всех это будет не жалость, а проявление твоей высшей добродетели. Милосердие сильного, очищающее скверну. Иди. Назови её новым именем и готовься к свадьбе.

В последующие недели Сигэнорри, действуя через своих приближённых, устроил то, что среди самураев называлось усыновлением по формальному обычаю: О-Тиё была официально принята в один из младших, но вполне почтенных родов, состоявших в отдалённом родстве с домом Сакакибара, — небогатый, но безупречный по происхождению самурайский дом Ямагути, глава которого, пожилой вдовец без собственных наследников женского пола, за скромное вознаграждение и покровительство даймё согласился признать О-Тиё своей приёмной дочерью. Формальность эта, странная и почти комическая на взгляд Дмитрия, привыкшего к иным понятиям о браке, оказалась, однако, делом первостепенной важности для всех прочих: отныне О-Тиё, пусть и по бумаге, происходила из самурайского рода, и её брак с новоиспечённым хатамото не мог более быть предметом упрёка в неподобающем мезальянсе. На следующий день перед Дмитрием и его избранницей зачитали три свитка, скреплённые алой восковой печатью сюзерена. Каждое слово, выведенное тушью, отсекало от неё прошлое и намертво связывало её будущее с родом Дмитрия. Отныне чиновниками клана внесены новые записи в реестры — и закон был непреклонен.

Сама свадебная церемония — сан-сан-кудо, «три раза по три глотка», — состоялась ранней весной, когда в саду усадьбы Сакакибара уже набухали, но ещё не раскрылись почки на нескольких старых сливах. Обряд, простой по своей форме, но исполненный глубокого значения, свершился в присутствии немногих, но самых важных свидетелей: самого Сигэнорри, выступившего в качестве посажёного отца со стороны жениха, — жест, значение которого Дмитрий в полной мере оценил лишь позже, поняв, сколь весомую поддержку оказывает даймё этим простым присутствием, — старого Ямагути, формального отца невесты, отца Феррейры, стоявшего чуть в стороне и, вопреки собственной вере, не выказавшего ни тени неодобрения синтоистскому по духу обряду, и нескольких старших вассалов дома, включая неизменного Кадзуо.

О-Тиё в тот день, облачённая в белоснежное, расшитое едва заметным узором кимоно-широмуку и в тяжёлый белый головной убор — цунокакуси, «скрывающий рога», как объяснил ему позже с усмешкой Кадзуо, символ смирения невесты перед новой семьёй, — казалась Дмитрию совершенно иной женщиной, нежели та робкая девушка, что впервые переступила порог его дома несколько лет назад. Три раза передавала она ему чашечку с сакэ, и три раза он передавал чашечку ей, отпивая понемногу при каждом обмене, — девять глотков, символизировавших единение двух родов и двух судеб, — и когда обряд завершился, и она подняла на него взгляд из-под тяжёлого убора, Дмитрий увидел в её глазах не прежнюю робость, а спокойную, уверенную радость человека, наконец обретшего то место в мире, какое давно уже заслуживал по своим поступкам, если не по рождению.

Перемена, свершившаяся в самой О-Тиё после свадьбы, не укрылась от внимания решительно никого в усадьбе. Прежде она, даже сделавшись фактической хозяйкой дома, всё же держалась в тени, избегая прямых столкновений с теми немногими служанками и жёнами иных вассалов, кто позволял себе колкие замечания о её прошлом, — теперь же, обретя официальный статус супруги хатамото, она перестала спускать подобное с той покорностью, что была свойственна ей прежде.

Однажды, вскоре после свадьбы, одна из старших служанок дома, немолодая женщина по имени О-Суги, славившаяся в усадьбе острым языком, позволила себе при новых слугах какое-то пренебрежительное замечание насчёт того, что «иные и через удачное замужество не перестают пахнуть крестьянским полем». О-Тиё, услышав это — по счастливой ли случайности, или служанка недостаточно понизила голос, — не стала делать вид, будто ничего не расслышала, как поступила бы прежде, а обернулась к говорившей с той спокойной твёрдостью, что удивила даже привыкшего к её новому нраву Дмитрия, ставшего невольным свидетелем этой сцены.

— О-Суги-сан, — произнесла она ровным, но не терпящим возражений голосом, — я не забываю, откуда я родом, и не стыжусь этого. Но забывать о должном почтении к жене хатамото, состоящего на прямой службе у сёгунского дома, не советую и тебе — не ради меня самой, а ради порядка в этом доме, за который я теперь отвечаю. Впредь я закрою глаза на подобные слова единожды, из уважения к твоим годам службы, но не более того.

Служанка, побледнев, поспешно склонилась в поклоне и с тех пор, как заметил Дмитрий, обходила его жену стороной с почтением, какого прежде за ней не водилось. Сам он, наблюдая эту перемену, испытывал сложную смесь чувств: гордость за женщину, сумевшую так уверенно занять новое своё положение, и лёгкую, невольную грусть по той прежней робкой девушке, чью тихую, безответную преданность он, когда-то принял как данность, — но грусть эта быстро уступала место простому, ничем не омрачённому счастью человека, чья спутница жизни отныне могла держать голову высоко в любом обществе, не опасаясь колкостей за спиной.

Пока в усадьбе Сакакибара и в отведённом хатамото Дзимитори доме в Эдо разворачивались эти семейные и придворные перемены, в иных кругах — куда более осторожных, куда менее склонных к открытым разговорам — исподволь зрело совсем иное отношение к возвышению чужеземного самурая, и отношение это, как вскоре предстояло понять Дмитрию, было куда опаснее завистливого ропота обделённых потомственных родов.

Отец Феррейра, чья роль при доме Сакакибара давно уже вышла за пределы простого человека облекающего в свою веру крестьян, был не единственным португальцем, вхожим в высшие круги сёгунского двора. За минувшие десятилетия миссионеры Общества Иисуса — а вслед за ними и представители торговых домов Макао и Лиссабона — сумели выстроить в Японии сеть влияния, куда более разветвлённую и куда более политическую по своей сути, нежели могло показаться человеку постороннему, судящему