Северный ветер - Алекс Крэйтон

Дмитрий, поначалу склонный видеть в Феррейре и подобных ему исключительно людей духовного звания, со временем — не без немалого удивления — открыл для себя иную сторону их присутствия в стране. Миссионеры, обладавшие, в отличие от большинства придворных и купцов, обширными познаниями в языках, в картографии, в устройстве далёких европейских государств, давно уже сделались для многих даймё и для самого сёгунского двора незаменимыми посредниками не только в делах веры, но и в делах торговли, дипломатии, а порой, как подозревал Феррейра и о чём однажды, понизив голос, обмолвился и сам, — и в делах разведывательных.

— Ты не должен думать дурно обо мне лично, Дзимитори, — произнёс однажды священник в один из редких вечеров откровенности, — но пойми и то, что орден, которому я служу, и корона, под чьим покровительством этот орден действует, преследуют не одну лишь заботу о спасении здешних душ. Через нас идут сведения о том, что происходит в этой стране, — какие даймё сильны, какие слабы, где выгоднее вести торговлю, куда опаснее совать нос. И взамен на эти сведения, на эту нашу полезность, мы получаем то немногое влияние при дворе, что позволяет нашей вере укореняться здесь, а нашим торговым домам — сохранять почти безраздельное посредничество между Японией и внешним миром. До прихода голландцев и англичан у наших южных портов не было соперников в этом деле, да и теперь их влияние здесь много слабее нашего.

Слова эти, сказанные, по-видимому, в порыве несвойственной Феррейре откровенности, надолго засели в памяти Дмитрия, — и потому, когда до него стали доходить первые слухи о недовольстве, зревшем среди некоторых из португальских советников при дворе сёгуна, он воспринял их куда серьёзнее, чем воспринял бы прежде, до этого разговора.

Глава 3

Посол страны восходящего солнца

Недовольство это, как вскоре выяснилось из осторожных намёков всё того же Тюдзаэмона да из обрывков разговоров, доносившихся до него через слуг, произрастало из опасения, вполне естественного для людей, привыкших держать в своих руках почти монопольное посредничество между Японией и остальным миром. Появление при дворе человека — пусть и не купца, не миссионера, но воина и мастера, — происходившего из земель, о которых прежде в Японии не знали почти ничего, и притом сумевшего в считаные годы завоевать столь заметное доверие самого Огосё, представлялось иным португальским советникам угрозой куда более серьёзной, нежели могло показаться на первый взгляд.

— Если сёгун начнёт доверять северным землям через этого человека так же, как доверяет нам через наших купцов и святых отцов, — обронил однажды в присутствии Феррейры, сам того не подозревая, один из младших членов португальской миссии, некий отец Мендес, человек куда более озабоченный мирскими делами торгового представительства, нежели заботами о душах, — наше положение при дворе перестанет быть незыблемым. Довольно и того, что появились уже голландцы да англичане у южных берегов, — не хватало ещё, чтобы и с севера открылась новая дорога, минующая наши корабли и наши склады.

Феррейра, пересказавший этот разговор Дмитрию не без внутреннего колебания — ибо пересказ этот означал в некотором роде предательство собственных соотечественников, — прибавил от себя, что подобные настроения среди части миссии крепнут день ото дня, и что рано или поздно они могут найти способ обратить свои опасения в действие.

Способ этот, как вскоре стало ясно, оказался куда более изощрённым, нежели простое очернение чужеземца в глазах двора: те же самые советники, что втайне опасались усиления влияния Дзимитори, при личных беседах с сёгуном и его приближёнными принялись, напротив, всячески превозносить его происхождение и его возможную пользу для государства — но превозносить с таким расчётом, чтобы направить эту пользу в русло, которое, по их разумению, никогда не будет исполнено, а самого чужеземца — либо надолго удалить от двора, либо и вовсе погубить в далёком и рискованном предприятии.

Феррейра, слышавший об этом разговоре от одного из своих собратьев по ордену, старшего советника-иезуита на аудиенции у молодого сёгуна Хидэтады, куда чужеземцы, в отличие от простых просителей, допускались нередко и без долгого ожидания, рассказал о чём шла там речь и дословно пересказал её ему о чём шла речь там:

— Дзимитори, действительно столь верен вам, как о том говорят, и действительно его род происходит из далёкой Московии, о которой при вашем дворе доселе почти ничего не было известно, то кто, как не он, сможет открыть путь к тем северным землям, о богатствах и возможностях которых мы можем сегодня лишь догадываться? Пушнина, что ценится в Китае и в самой Европе на вес серебра, новые торговые пути в обход южных морей, где ныне хозяйничают голландцы и англичане, новые союзники против общих врагов на востоке, — вот что может принести подобное посольство. Не разумнее ли будет отправить его самого, как единственного человека при вашем дворе, знающего язык и обычаи тех земель, во главе посольства на север, дабы разведать эти пути и договориться о будущей торговле, покуда иные державы не опередили Японию в этом деле?

Слова эти, произнесённые с виду с самой искренней заботой о процветании государства, звучали, как признавал даже сам Феррейра, весьма разумно и весьма трудно оспоримо — и именно в этой их разумности крылась их подлинная опасность. Ибо путь на север, о котором с такой готовностью рассуждали советники-иезуиты, лежал через земли, о которых в Японии не знали почти ничего верного: через студёные, полудикие берега Эдзо, где властвовали немирные племена айнов, через штормовые, никем толком не хоженые моря, где не было ни надёжных карт, ни знакомых гаваней, — и снарядить туда посольство означало для того, кому выпадет его возглавить, отправиться в предприятие, из которого он с равной вероятностью мог вернуться со славой первооткрывателя, а мог не вернуться вовсе, сгинув где-нибудь среди безымянных островов или в ледяных водах северного моря.

— Заметь, Дзимитори, — произнёс Феррейра, завершая свой рассказ в тот вечер, когда наконец решился поделиться услышанным с самим Дмитрием, — как ловко устроена эта их речь. Внешне — забота о благе Японии, о новых рынках, о новых союзниках. Ты для них теперь не просто удачливый плотник и не просто досадливая помеха при дворе — ты стал ключом к тому, что может принести пользу целой стране, а значит, отказать в подобном предложении будет трудно даже самому Огосё, при