Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

Где-то неподалёку надрывно и противно орала птица. С таким надрывом, будто у неё только что отобрали смысл жизни, и теперь она требует у вселенной компенсацию. После абсолютной тишины посмертия этот визг даже немного радовал. Почти.

Запахи вернулись следом: пыль, сухая трава, старое дерево, что-то кислое, человеческое и давно немытое. Нос тут же попытался пожаловаться, но я мысленно поставил ему прогул. На языке появился вкус слюны, в лёгкие вошёл тёплый, шероховатый воздух с отчётливым привкусом пепла.

Перерождения никогда не бывают приятными, но в первых мгновениях после небытия есть свой кайф: тело ноет, нос морщится от вони, лёгкие цепляются за первый вдох — и ты понимаешь, что тебя опять выпнули в существование. Наверное, для кого-то это событие. После сорока с лишним смертей — уже скорее знакомая процедура.

Я лежал неподвижно, не открывая глаз, и собирал себя по кускам. Сначала пальцы: длинные, сильные, отозвавшиеся сразу, без привычной после переноса ватности. Под ногтями скрипнула пыль. Я сжал кулак — сухожилия двинулись под кожей мягко и уверенно. Другая рука слушалась точно так же. Ноги, шея, спина — всё работало без задержки. Чужая оболочка вела себя так, будто всю жизнь только меня и ждала.

Бывало хуже. Сильно хуже.

Однажды я очнулся в теле восьмилетнего ребёнка и первые полгода падал чаще, чем ходил. В другой жизни получил тушу с наглухо убитым коленом: сделал три шага, высказал много нового местным богам и лёг обратно. Сейчас судьба, похоже, решила компенсировать прошлые издевательства.

А потом меня накрыло.

Без боли и судорог — просто где-то под рёбрами распахнулась бездонная пропасть, и в неё хлынуло нечто горячее, тяжёлое и абсолютно живое. Сила текла вместе с дыханием, пульсировала в такт крови и отчаянно рвалась наружу просто потому, что могла. Под кожей на груди ощутимо потеплело, словно внутри лениво раздували угли.

Я напрягся.

Сила замерла сразу — без борьбы и рывков, без дикого характера, который в прошлых жизнях иногда приходилось усмирять месяцами. Чуть ослабил внутреннюю хватку — она потекла к пальцам. Сжал — остановилась. Повторил ещё раз. Тот же результат.

Вот так просто. Даже слишком.

Я попробовал привычный приём дыхания — мимо. Потянулся так, как когда-то тянулся к магии, — тоже не то. Старые шаблоны здесь не работали, а новая сила всё равно слушалась подозрительно легко.

«Либо я на автомате освоил управление этой дрянью, — подумал я, всё ещё валяясь на земле, — либо тело само знает, что делать, а я тут просто пассажир». Вторая мысль мне совсем не понравилась.

Но заниматься внутренней философией можно было и позже. Для начала стоило открыть глаза.

Я сел. С белой тоги посыпалась налипшая сухая земля, из-под бедра выскочил мелкий камешек. Движение вышло на удивление лёгким. Мышцы сработали идеально: ни скрипа в суставах, ни затёкшей спины, ни головокружения. Такое чувство, будто тело вообще не спало, а просто терпеливо ждало, пока я перестану прохлаждаться.

Я поднёс ладони к лицу. Большие, с длинными пальцами. Кожа чистая, без единого изъяна. В прошлой жизни у меня был отличный, честный рубец на предплечье — с историей, со смыслом, — а здесь не осталось ничего, словно эту оболочку только что сошлифовали на станке и выдали со склада. Стерильно, без единой рабочей царапины.

Одежда вызвала отдельную паузу.

Белоснежная тога, расшитая золотыми нитями. Мягкая, дорогая ткань, совершенно не предназначенная для местной грязи. На плечах — тяжёлые наплечники с орлами. На голове — золотой лавровый венок. Я снял его, повертел перед носом и аккуратно водрузил обратно. Венок холодил кожу и слегка цеплял волосы, мгновенно добавив пафосному божественному образу изрядную долю бытового идиотизма. В конце концов, раз уж выпало быть Императором, надо соответствовать и ходить при полном параде.

Потом я поднялся и впервые нормально осмотрелся. Пейзаж вокруг, прямо скажем, парадным не выглядел: покосившиеся деревянные лачуги, крыши из соломы, трухи и честного слова, узкие грязные проходы между домами и пыль. Столько пыли, будто местные считали её главным строительным материалом. Пахло старым деревом, сушёной рыбой, дымом и чем-то неуловимым, напоминающим холодный пепел на языке.

Люди, сновавшие по переулкам, были одеты в одинаково унылые кимоно — серые, бурые, засаленные до блеска. Низкорослые, темноволосые, с лицами, на которых усталость давно стала частью анатомии. Двигались они медленно, будто экономили каждую калорию. Если догадка про загробный мир из Bleach верна, картина сходилась слишком хорошо: кимоно, нищета и пустые взгляды тех, кому вместо обещанного рая подсунули ту же самую убогую бедность, только теперь посмертную.

Но торопиться с оценками я не собирался. Излишняя уверенность в условиях неизвестности — это самый быстрый способ пропустить первый, решающий удар.

Ещё бросалось в глаза, что на улице никто не смеялся и почти не разговаривал. Только шарканье ног, сухой ветер, скрип телеги вдалеке и всё та же хриплая птица, которая, похоже, решила стать официальным фоном моего перерождения. Где-то коротко хлопнула ставня, и сразу стало понятно: за мной наблюдают.

Я обвёл взглядом этот натюрморт и негромко буркнул:

— Тотошка, у меня такое ощущение, что мы больше не в Канзасе.

Улыбка сама полезла на губы. Потом опустил взгляд на свои орлы, золото и… босые ноги. Обувь в автомате перерождений не предусмотрели. Серьёзно? Тело Императора Человечества, лавровый венок, вид живого бога — а ботинки зажали.

Честно говоря, опасения были. Когда на экране автомата появилось лицо Императора, я приготовился к худшему. Вархаммеровский оригинал, если память не подводила, вымахивал под четыре метра. Ходить эдакой башней и цеплять головой потолки мне не улыбалось, но судьба, кажется, сжалилась.

— Придётся смириться со своей карликовостью, — хмыкнул я, прикидывая рост относительно ближайшей избушки. — Всего-то метра два двадцать. Ну, два тридцать максимум. Повезло.

«Повезло» — это, конечно, громко сказано. Я возвышался над местными, как шкаф посреди детского сада. Прохожие быстро это заметили: бросали короткие взгляды, останавливались, пятились. Один мужик с ведром так засмотрелся, что пролил воду себе на ногу и даже не выругался.

Впрочем, прятаться было поздно, а паниковать — скучно. Поэтому я, как человек, давно потерявший стыд и большую часть социальных тормозов, начал разминаться прямо посреди улицы.

Сначала дыхание: лёгкие раздулись, как кузнечные мехи. Воздух царапал горло, но дышалось слишком легко. Несколько раз взмахнул руками, повернул корпус, проверил равновесие, наклонился — пальцы без труда коснулись земли. Колени не хрустнули, спина не