Западная суть, Восточное начало - Алина Устинова

и Россия и так особо раньше не контактировали, а в текущей геополитической ситуации и вовсе перестали. И после этого Россия в его списке дел стала занимать чуть ли не последние места, поэтому он редко читал посвящённые ей доклады, а уж тем более – закрытые.

– Не могу тебе ничем помочь. Ты явно знаешь больше меня, – спокойно сказал Пол.

– А что у тебя вообще за дела с ней для двусторонней встречи? – Лерой нахмурился и серьёзно посмотрел на Стивена.

– Государственная тайна, – ван Клифф улыбнулся, явно не собираясь и дальше продолжать этот разговор.

– Оставь его, – отрезал Пол своему советнику, когда понял, что тот действительно собрался допрашивать австралийца. Лерой недовольно кивнул, но успокоился.

– Может, мы вернемся к нашим делам? – предложил Макферсон.

– Замечательное предложение! – внезапно с воодушевлением сказал Стивен, как будто до этого не пытался отсрочить их разговор всеми возможными способами.

Как Пол и предполагал, они даже чуть превысили отведённый лимит времени на встречу, но вроде бы им удалось договориться. Хотя, зная Стивена, он понимал, что пока на документе не будет стоять его подпись, они ничего не решили. Но это разговор уже на другое время.

После встречи Пол подозвал своего советника, который тут же начал выражать недовольство тем, что не был осведомлён о разговоре с российским президентом. Канадский премьер-министр спокойно его выслушал, ни разу не перебив, а потом так же спокойно попросил у Лероя назначить ему неформальную встречу со Станиславой Филин. Без прессы. И желательно без внесения в официальное расписание.

Макферсон окончательно перестал понимать суть происходящего, так как Пол даже не дал ему повестку или хотя бы небольшой намёк на предмет разговора. Впрочем, ослушаться своего непосредственного начальника, к тому же главу государства, он не мог, но предупредил, что это сулит проблемы. И попросил Пола ещё раз подумать.

– Это не обсуждается, – коротко отрезал тот и запросил у Лероя подробную справку на неё.

– Я даже не уверен, что они согласятся, – Макферсон решил достать свой последний козырь.

– А ты спроси, – Пол загадочно улыбнулся, похлопал Лероя по плечу и удалился в неизвестном направлении.

Пол Блэквелл ждал её в одной из небольших комнат, выделенных для переговоров. Самым интересным в интерьере была странная картина на стене, которую он внимательно изучал, как будто это был потерянный шедевр Моне. В действительности премьер-министр пребывал в своих размышлениях и даже толком не понял, что там изображено и подходит ли это под определение «шедевр». Как только Пол услышал звук открывающейся двери, тут же повернул голову в её сторону.

Она зашла вместе с неизвестной ему женщиной североазиатского фенотипа – явной представительницей малых народов России – примерно её же возраста, которая крайне неодобрительно на него посмотрела. Пол улыбнулся, Станислава же ему кивнула, а женщина рядом даже бровью не повела. После российский президент что-то шепнула ей на ухо, и та сразу же удалилась, закрыв за собой дверь.

– Представляете моё удивление, когда моя советница, – Филин указала на дверь, подразумевая, как понял Пол, ту женщину, которая только что была здесь, – сообщила мне, что вы просите о личной встрече?

Вопрос риторический, ответа не требовал, поэтому Пол лишь пожал плечами. Он сделал несколько шагов в её сторону и жестом пригласил присесть на два стоящих рядом друг с другом, но на достаточном расстоянии кресла, будто он здесь хозяин.

– Знаете, мы с вами не виделись практически один день, а как будто и не расставались со вчера, – начал Пол.

– Значит, снова не поздороваетесь? – Пол на это даже хмыкнул, а Станислава нахмурила брови.

– Просто такое ощущение, – продолжил он, – что вы везде: в каждой гостиной, в каждом помещении… Ведь все разговоры только о вас. Или с вами.

– Покрутив глобус, тоже можно часто попасть пальцем в Россию, – сегодня она смотрела ему в глаза, будто уже не боялась его пристального взгляда. Он же попал в её ловушку впервые: оказывается, она тоже могла обескуражить собеседника. Если очень этого хотела. У неё, как и у него, были глаза человека Севера – холодные, серые, на свету отдававшие зелёным.

– Я вроде бы говорил не о России.

– Я её олицетворяю, представляю. Разве это возможно – говорить обо мне без неё?

– Естественно. Вы же были личностью до того, как стать президентом России. И будете ею после.

Она усмехнулась, даже рассмеялась и отвернулась от него. Глупо было предполагать, что он сразу поймёт её. А ещё глупее – что Пол Блэквелл наивный чудак и простак. Станислава не верила, что простые люди могут стать лидерами и быть ими долгое время.

– Никакого «после» не будет. Моя личность станет частью истории России, а значит, в каком-то смысле я всегда буду олицетворять её, просто в определённый период времени, – она на мгновение замолчала и вновь посмотрела на него. – Не знаю, как у вас там в Канаде, но у нас в стране нельзя быть лидером России, а потом просто личностью. Ты всегда будешь ассоциироваться с чем-то плохим и чем-то хорошим, с противоречивым. И навсегда будешь неотделим от России, ведь она стала частью твоей же личности.

– Конечно. В конце концов, почти все ваши лидеры умирали на своём посту. Прямо как в истинных монархиях, – Пол продолжал играть со Станиславой в гляделки.

– Что же, значит, называете меня императрицей? – Филин игриво улыбнулась.

– Монархия не равно империя, – он нахмурился, а потом уже тихо и быстро продолжил: – Ровно как и империя не всегда монархия. Вы…

Её пронзительный взгляд заставил его замолчать. Он всё сразу понял: дело не в ассоциации с монархией, скорее – с империей. Но означает ли это, что Станислава сама жаждет иметь абсолютную власть? Что она тщеславна, если не авторитарна? Страдает ли она реваншизмом или её империализм – порождение исключительной географии страны, масштабности, которая заставляет мыслить слишком крупными категориями, которые не понятны другим?

– Из нас двоих в монархии живёте только вы, господин Блэквелл.

Пол следил за ней: как она закидывает ногу на ногу, убирает прядь волос за ухо и, словно исследователь далеких галактик, изучает его. Как вглядывается в каждую деталь, чуть ли не заглядывает ему в душу, пытаясь составить его портрет, исходя из своих наблюдений. При этом он сам не мог видеть полной картины – она парадоксально слишком интриговала его, чтобы он сосредоточился.

– Почему вы так стараетесь доказать мне, что не личность? – он вернулся на круг первый. – Что не человек? Вы же остаётесь просто дочерью для своих родителей. Вряд ли они произвели на свет государство, не так ли? – он смотрел, как выражение её лица меняется от раздражения до понимания. Конечно, она не собиралась раскрываться ему через пять минут после начала их увлекательной беседы, но не могла скрыть некоторых эмоций на своём лице.

– Быть личностью – это привилегия. Людям в нашем положении она недоступна, – она улыбнулась, увидев растерянность на его лице. – А почему вы так жаждете увидеть во мне личность? Я настолько интересна вам?

Ему была непонятна её коллективизация действительности или одушевление неодушевлённого. Избегание любых личных разговоров. Она ведь толком ему ничего о себе не сказала. Все её высказывания обезличены, если присмотреться, – их мог бы озвучить любой лидер России. Где во всём этом она, а где – её позиция? Продираясь сквозь невообразимую тайгу, Пол Блэквелл не знал, кем ему надо стать, чтобы найти необходимую тропинку к её доверию.

– Вы интересны всем, – у него пересохло в горле.

– Хорошо вы скрываете себя за обобщением. «Я интересна всем», «моя речь понравилась всем», «все хотят»… Но не вы, – она покачала головой. – Вы очень хитрый человек, господин Блэквелл. Хотя, может быть, за вашим обобщением скрывается не сложная политическая игра, а глубокое одиночество.

– Почему я одинок? – Пол смотрел на неё с искреннем любопытством, не в состоянии разгадать ни её игры, ни её саму.

– А что вы делали вчера в том саду, подальше ото всех? Почему я часто вижу вас одного? Я наблюдала за вами: все вас знают, вы отлично со всеми ладите. Мы тут всего лишь пару дней,