Хорошие новые дни - Фриц Ройтер Лейбер

он – голова Тома была прямо вдавлена в шею. В этот момент я удивился, почему это кровь Тома оказалась на груди Ма, при этом её становилось всё больше и больше, словно у быка, пронзённого последним ударом пики в сердце. И тут я понял, что это её собственная кровь, льющаяся из её лёгких, которые булькали, издавая беспорядочный звук, как при дыхании Чейни-Стоукса.

Белобрысый, дрожа, опустился по другую сторону от неё.

Гарри, также дрожа, стоял рядом и смотрел на нас. Вдалеке раздался звук сирены, потом другой, и они стали стремительно приближаться к нам. И по мере их приближения плач сирен становился злее и громче. Гарри начал трястись ещё сильнее, и когда сирены зазвучали в нашем уничтожаемом квартале, он крикнул:

– Я ухожу в Битсвиль, – и тут же юркнул за дверь.

Я знал, что произойдёт сейчас, но мне ничего не оставалось, как только держать Ма. И тут я понял, что случилось то, что и должно было случиться – раздался крик, визг тормозов, опять крик, визг тормозов, потом глухой стук и продолжающийся визг тормозов.

Потом хрипы в груди Ма прекратились, но у неё на лице по-прежнему сохранялось злое выражение.

Довольно долго никто не заходил к нам, и я продолжал держать Ма, вытирая ей лицо, хотя оно всё равно оставалось красным. Я слышал, как отъехала одна скорая, а потом и вторая. Наконец вошёл доктор, а за ним и человек-жук. Доктор посмотрел на Ма и покачал головой. Он сказал, что, если бы она проходила медицинский контроль регулярно, то такого никогда бы не случилось. Но я ответил ему:

– Вы не знали Ма.

Человек-жук прогудел в свой телефон у шеи, чтобы скорая вернулась.

– Она погибла, отважно бросаясь на мулету, и будь я проклят, если позволю обществу присвоить хотя бы одно её копыто, не говоря уже о рогах и хвосте.

Никому это не досталось. Человек-жук посмотрел на меня и сделал тайный знак.

  

Потом какое-то время я подписывал разные бумаги, слушал то одно, то другое, но, наконец, все – и живые и мёртвые – исчезли, и мы остались с Белобрысым одни. И тут я вспомнил, что надо об этом всём рассказать Дику.

По телевизору сейчас показывали большое музыкальное ревю с сотнями талантливых актёров и актрис. У всех было по семь работ, и данное ревю стало восьмой работой для них. По экрану так и летали улыбки, словно морские чайки на закате.

Бетонные хлопья по-прежнему кружили над тентом. Мы прошли под дырой, которую проделал в навесе камень, что убил Тома. Когда мы были под ней, эти хлопья осыпали наши волосы, шею и плечи подобно пушистому граду.

Мы поднялись по снегоподобной крошке, устлавшей землю, я остановился и оглянулся назад. Гигантские сороконожки деловито ползали туда-сюда. Одна из них ловко увернулась, чтобы пропустить другую. Они проедали свой путь уже на втором этаже.

Я посмотрел на наш дверной проём, находившийся в тени и тускло мерцавший светом от телевизора. Мне захотелось в центр этой квартиры вбить гвоздь длиной в милю, оставить его там навсегда и на шляпке этого гвоздя буквами размером в фут выгравировать надпись: «Здесь Жила Семья».

Но это было немного за пределами моих инженерных возможностей, поэтому я подтолкнул Белобрысого и отправился к Дику, чтобы рассказать ему про всё случившееся, при этом я плакал и смеялся одновременно.