Окно в Союз - Кабир Ким

пыли и капнул по капле масла в подшипники. Когда я затянул винты крышки и запустил мясорубку, она не просто заработала — она запела мощно и уверенно. Мотор гудел ровно, без перебоев. Повариха, дородная женщина лет пятидесяти, даже захлопала в ладоши.

Я улыбнулся её искренней радости и пошёл мыть руки в раковине для персонала. И тут, глядя на своё отражение в потрескавшемся зеркальце над умывальником, я увидел не своё нынешнее лицо, а себя-молодого. Константина Плотникова, шестнадцати лет. Он же сейчас где-то здесь, в этом городе! Гоняет на мотоцикле, играет с друзьями в футбол, ухаживает за своей девчонкой. Не знает ничего про Афган, про ранение, про орден в старой коробке на антресолях в будущем. Не знает про бессонные ночи, про развод, про одиночество на седьмом десятке своих будущих лет.

И он еще не хоронил своих друзей. Мое сердце на пару секунд ёкнуло.

Я вытер лицо жёстким полотенцем, словно пытаясь стереть эти воспоминания. Я как будто очнулся, я вспомнил, зачем я вообще здесь оказался. Не гулять по улицам молодости, а что-то изменить. Предупредить. Спасти. Сначала думал о стране — солнечные батареи в библиотеке. Потом упёрся в личное, в самое больное. В гибель друзей. В тот бой.

И вот я здесь, застрял, без паспорта, без возможности открыть портал. Но паспорт будет. Никаноров обещал. Получу документ — и тогда… тогда попробую. Свяжусь с ним. С собой. С тем пацаном.

Буду решать проблемы по мере их поступления.

Глава 20

Месяц полетел, как искра при коротком замыкании — ярко, быстро и с запахом паленой изоляции. Август в этом году начал заглядывать в сентябрь как-то рановато: в некоторые дни с утра морось висела в воздухе, как пыльная занавеска, асфальт блестел жирно, а в моей каморке понемногу стало пахнуть сырой штукатуркой.

Общежитие УВД оказалось настоящим заповедником электротехнического бардака. Я начал с третьего этажа. Вскрыв первый же распределительный щит, я присвистнул. Это была не проводка, это была бомба замедленного действия, тикающая в такт перепадам напряжения.

М-да. Будем лечить.

И, надо сказать, работы тут было — конь не валялся. Проводка в здании была ровесницей самого здания, то есть из шестидесятых. Алюминиевая, с потрескавшейся изоляцией, скрученная кое-как и замотанная даже не легендарной синей изолентой, а черной, тканевой, которая от времени превратилась в липкую грязную тряпку. Тканевая изолента была сделана из хэбэшки, пропитанной какой-то резиной. Я мог себе представить логику тех, кто использовал ее здесь для изоляции скруток — тканевая при нагреве не плавилась, но это было ее единственное достоинство. Потому что она обугливалась и очень пачкала руки, которые потом немилосердно воняли. Некоторые распределительные коробки были даже затянуты изнутри паутиной, а в главном щитке на первом этаже творился такой хаос, что я диву давался, как они тут все до сих пор не сгорели к чертовой матери. Настоящая пороховая бочка.

Хорошо, что в общежитии не было мышей и тараканов. Очень повезло всем, я считаю.

Первую неделю я просто ходил и составлял план действий, попутно меняя самые опасные участки. Местные обитатели — молодые лейтенанты, суровые старшие лейтенанты, их жены и разнообразные дети — поначалу смотрели на меня с подозрением. Но когда в их комнатах перестали мигать лампочки и выбивать пробки от включенного утюга, отношение стало меняться. Когда они поняли, что новый электрик не пьет запойно, не ворует казенные лампочки и реально чинит то, что не работало годами, лед растаял. Со мной стали здороваться за руку. Кто-то просил починить настольную лампу, кто-то — магнитофон «Весна». Я никому не отказывал. Когда в благодарность предлагали сто грамм — вежливо отказывался. Когда совали рубль — брал.

Жизнь вошла в колею.

— Александрович, глянь, а? — очень младший лейтенант, почти пацан по моим меркам, Серега Гусев, притащил мне кассетный магнитофон «Электроника-302». — Перестал от батареек работать, зараза.

Через полчаса магнитофон заработал, а Серега сунул мне рубль, отказываться от которого я не стал. Слух пошел по общежитию, и мне потащили всё: от детских игрушек на батарейках до магнитофонов. Я разбирался и чинил. Если не хватало каких деталей — давал список хозяину магнитофона или фена, например, и он через несколько дней приносил требуемое. Казалось, советская милиция может достать все, если у нее есть личный интерес. Откуда это все бралось я не знал, да и знать не хотел.

Но это относилось к личным, так сказать, потребностями. А вот для ремонта проводки и замены полуживых выключателей и розеток материалов очень не хватало, пришлось обратиться к завхозу. Список моих требований занял два тетрадных листа, и завхоз сначала рыкнул, что я слишком многого требую. Я пожал плечами, пошел к коменданту и притащил его в цоколь, к вводу в здание. Когда я показал Свиридову оплавленную изоляцию в щитке на четвертом этаже и горячий жучок из трехкопеечной монеты вместо давно отсутствующего автомата, майор побледнел. Сгореть заживо вместе с частью личного состава городской милиции в его планы явно не входило, а как запросто это может случиться, я ему объяснил в красках. И снабжение заработало. Через три дня мне выдали нормальные автоматические выключатели и розетки с подрозетниками — черные, карболитовые, страшненькие на вид, но надежные, как автомат Калашникова.

Руки быстро вспомнили моторику. Зачистка жилы ножом — одно движение, скрутка пассатижами — два, изоляция — три. Работал я методично, этаж за этажом.

Сначала пятый. Там жили семейные. Это отдельная песня. Коридор вечно заставлен колясками, велосипедами и ящиками с картошкой. Проводка здесь страдала больше всего: утюги, электроплитки в комнатах (что категорически запрещено, но кого это волнует?), кипятильники. Алюминиевая «лапша» под штукатуркой от такой нагрузки ожидаемо крошилась. Приходилось перетягивать целые участки, штробить стены, матерясь про себя и стараясь не разбудить чьих-нибудь детей.

Кстати, о детях и их родителях. Местная публика, поначалу косившаяся на меня как на засланного шпиона, быстро сменила гнев на милость. Электрик в общежитии — фигура значимая. От меня зависело, будет ли работать телевизор во время «Семнадцати мгновений весны», и закипит ли чайник утром перед службой.

— Константин Александрович, голубчик! — перехватила меня как-то в коридоре жена старлея со второго этажа, пышная женщина в цветастом халате. — У нас розетка в комнате искрит, страшно подойти. А Валерка мой говорит: «Не лезь, током убьет», а сам на дежурстве сутками.

— Посмотрим, — кивнул я, поправляя сумку с инструментом. — Раз искрит, значит, контакт плохой. Электричество —