Окно в Союз - Кабир Ким

Завстоловой вела себя очень ровно и доброжелательно, но к разговорам о моем или ее прошлом мы больше не возвращались. Как будто решили, что эта тема под напряжением, и трогать ее лишний раз не стоит — к последствиям здесь никто не готов. Ситуация не то чтобы подвисла… хотя да, нет смысла себе врать — я все еще чего-то ждал, было чувство какой-то неопределенности в наших отношениях.

Зато пирожками поварихи меня после ужина кормили до отвала.

К концу второй недели раздражение сменилась глухим спокойствием. Я электрик. Если цепь разорвана и восстановить ее нельзя, нужно тянуть новую линию. Моя новая линия — это здесь. В 1981 году. У меня есть крыша над головой, есть работа, есть руки. Я жив, в конце концов!

Постепенно я втянулся в ритм. Подъем в семь, зарядка (сустав на ноге ныл к дождю, но терпеть можно), завтрак в столовой и работа. Война против энтропии в электросетях общежития.

А потом я добрался до святая святых — ВРУ, вводно-распределительного устройства в подвале. Это было сердце здания. И выглядело оно так, будто пережило инфаркт. Рубильники окислены, шины почернели, изоляторы в пыли веков. Я потратил там три дня, с перерывами. Каждый раз приходилось на час отключать общежитие от магистрали по секциям. Каждый день — другую. Когда я вывесил первое объявление об отключении, некоторые начали возмущаться, но Свиридов загляну в курилку, показал кулак, и недовольные притихли.

Я отдраил контакты до блеска, подтянул все болтовые соединения, заменил сгоревшие плавкие вставки на калиброванные. Когда я закончил и снова включил главный рубильник, здание даже гудеть стало иначе. Ровно, уверенно, басовито. Свет в коридорах перестал подмигивать при каждом включении холодильника.

— Ну ты даешь, Константин, — уважительно покачал головой завхоз, спускаясь ко мне в подвал с фонариком. — Тут до тебя никто лет десять не лазил. Боялись. Предыдущий электрик крестился, прежде чем сюда зайти. У нас тут до тебя три электрика сменилось за три года, и все только руками разводили, мол, старье, ничего не сделаешь.

Мы с ним давно перешли на «ты». Как говорится, хорошая драка может привести к дружбе. Эпоха «драк» у нас закончилась, когда завхоз поверил в меня, как в специалиста.

— Техника ласку любит, Петрович, — я вытер руки ветошью, оставляя на тряпке черные масляные следы. — И чистоту. Грязь — это сопротивление, сопротивление — это нагрев, нагрев — это авария. Физика!

Но инструментов и материалов, к которым я привык за свою жизнь и с помощью которых можно было делать работу намного легче и быстрее — тех же кабельных ножниц, инструмента для снятия изоляции, термоусадки, разъемов, наконечников, стяжек и гильз — в 1981-м не было.

А очень хотелось!

В конце второй недели, 29-го августа, в пятницу вечером Свиридов вызвал меня к себе. Молча достал из ящика стола три красные десятирублевки и пододвинул ко мне.

— Это тебе, Александрович, аванс за ударный труд, — буркнул майор, глядя куда-то в сторону. — Официально ты у нас пока не числишься, так что считай это материальной помощью. Расписку писать не надо. Потрать с умом.

Деньги были солидные — четверть хорошей зарплаты. В субботу я решил устроить «рейд» по магазинам, надеясь, что мой опыт позволит найти в советском дефиците хоть что-то стоящее. Сначала заглянул в «Электротовары» на Ленинградской. Потом доехал на трамвае до «Тысячи мелочей» на Кирова. Я смотрел на прилавки, и чувствовал себя инопланетянином, ищущим запчасти для летающей тарелки.

Тщетно. Полки были забиты тяжелыми паяльниками, которыми только ведра лудить, дубовыми пассатижами с вечно сползающими ручками и огромными отвертками, изолированными бакелитом. Никаких тебе ступенчатых сверл, компактных мультиметров или нормальных обжимок. Весь инструмент был неудобным, тяжелым, грубым и требующим физической силы. Так ничего из инструмента не купив, я взял две бутылочки «Жигулевского» с намерением употребить их по подаренного леща, и отправился обратно.

С Волги тянуло холодом. На остановке подошла «тройка», старый добрый троллейбус «ЗиУ-682». Я запрыгнул на заднюю площадку, двери с шипением захлопнулись. Машина тронулась, и я, теряя равновесие, машинально схватился за холодный металлический поручень — мокрый, скользкий от конденсата.

Тряхнуло так, что в глазах потемнело. Злой, жалящий разряд прошил руку до самого плеча, ударил в правую ногу. Пахнуло озоном и мокрым железом. «Хорошо, что не через сердце», — подумал я, с трудом удержавшись от крепкого словца. Сердце, тем не менее, на пару секунд сбилось с ритма, В мутном стекле троллейбусного окна, покрытом каплями дождя, на мгновение дрогнуло, зародившись из ниоткуда, знакомое золотистое свечение — словно кто-то включил на мгновение лампу в другом мире.

Дрогнуло и робко затрепетало, как огонек свечи.

— Э, отец, ты чего? — парень в кепке, стоявший рядом, испуганно отшатнулся. — Тебя что, током долбануло?

Я тряхнул занемевшей кистью, чувствуя, как в пальцах покалывают тысячи иголок. Свечение в окне исчезло так же внезапно, как и появилось.

— Утечка на корпус, — хрипло выдавил я, стараясь не касаться металла. — Заземление у вас ни к черту, ребята.

— Слышь, шеф! — крикнул кто-то в сторону кабины. — У тебя машина током дерется! Человека чуть не пришибло!

Тёплый дождь постукивал по крыше, асфальт блестел и парил. Троллейбус затормозил у сквера. Водитель приоткрыл дверцу кабины и, не оборачиваясь, гаркнул на весь салон:

— Ну дерется, и че? Дождь на улице, сырость! Не держитесь за железо, за ремешки хватайтесь!

Двери с грохотом захлопнулись. Я стоял, прижимая гудящую руку к груди, и смотрел в окно, авоська с пивом болталась в левой руке.

Очень интересно.

Глава 21

Рука после субботнего случая всё еще иногда мелко вибрировала внутри тонкими проводками потрепанных нервных окончаний, напоминая о том, что состояние техники, допускающее безопасную эксплуатацию в Советском Союзе — понятие растяжимое. Удар током в троллейбусе был не то чтобы сильным, но каким-то непривычным, резонирующим. Словно сама реальность щелкнула меня по носу, напоминая, что я здесь — инородное тело, заноза в ткани времени. Как давешняя трехкопеечная монета вместо жучка в электрощитке. Я сидел в своей каморке, задумчиво рассматривая ладонь. Кожа была сухой, мозолистой, привыкшей к пассатижам и острым кромкам проводов.

Странно всё это.

Золотистое свечение в окне троллейбуса не давало мне покоя весь вечер и половину ночи. Оно было коротким, но я готов был поклясться, что это был портал. Или его зародыш. То током