Под драконьей луной - Робин Слоун

– Кажется, мы начали не с того конца. Давайте вы будете просто… привыкать к воде.

И теперь они на занятиях просто висели в воде, перебирая руками и ногами.

Пришла весна. Ветра уже не бушевали, как зимой; иногда выдавались совсем тихие дни. Ученые сменили зимние мантии на легкие туники. Ариэлю и Дурге вытащили из какой-то забытой кладовки ученические рубахи того же бледно-розового цвета, что вода в Прозрачном водоеме, а теплынь стояла такая, что другой одежды и не требовалось.

Все три студента получили по комнате в университетском дормитории. В каждой был одежный крюк на стене, письменный стол у окна и кровать – больше ничего. Дорожная одежда Дурги, аккуратно сложенная, вместе с браслетами отправилась в ящик письменного стола. Ариэль повесил кожаную куртку на крюк и больше не снимал.

Обрывы запестрели цветами. Иногда Ариэль примечал танцующих над ними пчел. Где-то их дожидался олень.

На уроках Лаврентиды маячили непостижимые разумом сорок три миллиона Змииных измерений. У Ариэля при попытке о них думать по-прежнему заклинивало мозги; я ощущал это как неприятную встряску.

Ариэль и Дурга зазубрили первые сто измерений реальности.

На фундамент времени добавлялась ширина, высота и глубина; дальше шли импульс, заряд и спин, потом – плотность, симметрия и «бубликовость». Ариэль никогда не видел бублика. Никто из ученых тоже. В Айгенграу я выудил из памяти Кейт образец и подал Ариэлю, разогретый и намазанный маслом. «Превосходное измерение», – объявил он после второго укуса.

За первыми десятью тянулось обширное поле измерений, которые неожиданно для Ариэля лучились эмоциями. Ностальгия была измерением. Печаль была измерением. И довольство тоже.

На особом семинаре Гарибальд ввел пучок измерений, особо значимых для Змии, – их номера начинались с семьдесят пятого. Они соответствовали повествованиям, утраченным для истории, но не для Змии. Она знала их наизусть от начала до конца и многим ученым пересказывала по главе в день.

Какая роскошь – мелкая богиня читает тебе аудиокнигу.

Одно значимое измерение светилось фонарным столбом в заснеженном лесу, другое кружило пылью, несущей сознание, третье соединяло вычурные имена через обширное поле культуры.

Еще одно из значимых измерений называлось Урсула К. Ле Гуин.

Ариэль не понимал почти ничего из того, чему его учили, но от студентов понимания и не требовалось. Целью было затвердить на память первые сто измерений, и Ариэль старательно их зубрил.

Чудесный день в Айгенграу. Рядом с эспрессо-машиной установлена маркерная доска.

После лекции о радио Питер Лиденхолл проникся идеей учительства. Что-то новое происходило в мире моей памяти между живым и мертвыми – увлекательнейшее зрелище. Мозг Ариэля искрился восприимчивостью. Это была настоящая учеба, не моя паническая загрузка на болоте. Помогало, что Питер – отличный педагог и вечно смеется, а Кейт Белкалис тоже его слушает и задает вопросы.

В начале урока Траваньян, как всегда, надевает наушники и перестает обращать на остальных внимание.

– Мы любили графики, – говорит Питер и рисует на доске зубчатую линию, высокий горб с множеством мелких пиков. – Смотри: история, в двух измерениях. Концентрация углекислого газа в атмосфере, очень знаменитый график. Он идет сперва вверх, вверх, вверх, потом вниз, вниз, вниз. Это история антов.

На взгляд Ариэля, это историей не выглядело, но мне зубчатый спуск отчетливо говорил о коллективных усилиях и радости успеха. Лучшая зубчатая линия всех времен.

– Однако она не полна. На доске нет Земли, нет экологии, промышленности и политики. Нет Питера Лиденхолла и Ариэля де ла Соважа. Подлинному миру недостаточно координат X и Y.

– И недостаточно координаты Z, – добавляет Ариэль.

Питер кивает:

– Молодец, ты слушал внимательно. Икса, игрека и зета вместе со временем довольно для бильярдных шаров и ракетных ускорителей – простых вещей. Однако сложность реальной жизни требует большего. Вот что мы открыли: мир, как губка, впитывает столько измерений, сколько ты ему предложишь. – Питер одергивает свою классическую рубашку. – Размер, цвет, материя… все это измерения, и они определяют пространство, в котором можно перемещаться и которое можно исследовать. Точно так же, как мы можем двигаться вверх-вниз, вправо-влево, можно двигаться по оси… мягкое-колючее. Более стильное – менее стильное. Это понимание легло в основу великих шопинговых алгоритмов среднеантской эпохи.

Величайшее достижение, увы.

– Не спеши осуждать, – укоряет меня Питер. – Методика, разработанная для продажи рубашек, легла в основу моих моделей мира. Я стоял на плечах покупателей.

Его подход к планированию был главным достоянием кооперации «Пятьдесят вторая улица». Питер Лиденхолл изобрел экономику. Его методы позволяли упихивать сложность мира в многомерные пространства, как в чемоданы, и передавать компьютеру, как путешественник небрежно отдает багаж гостиничному портье. У антов освободились руки.

Лаврентида часто отправляла учеников бродить по университету – искать ответы на вопросы как элементарные, так и сложные: своего рода интеллектуальный квест. Этой весной все трое сделались завсегдатаями университетских улочек и, хотя редко находили то, за чем их отрядили, узнали много другого.

Они узнали, что ученые стремятся к трансцендентности. Их цель – так глубоко уйти в измерение мысли, чтобы в жалких трех пространственных и одном временно́м ничего не осталось. Расплывчатость ученого приблизительно указывает, насколько он в этом преуспел. Растворение не означает смерть, говорили они, скорее работа продолжается в пространстве, где можно полнее ставить вопросы и понимать более глубокие ответы.

Они считали, что над Вирдом есть незримый университет: многомерный научный центр самых продвинутых исследований. (Когда Ариэль об этом узнал, у него все внутри зачесалось.) Ученые уверяли, что видели в улочках промельки старых знакомых – легендарных фигур, сгинувших в Змиином колодце, – и те махали им рукой со своего нового места. Вот уж воистину научные эмпиреи!

Моргана Самфира может вскоре перейти в незримый университет, говорили ученые.

Бобриха и дети узнали, что у Вирдской Змии есть много аспектов, которые ученые называют эпитетами; предполагалось, что их сорок три миллиона, столько же, сколько измерений, хотя некоторые считали, что их много больше. До сих пор удалось задокументировать лишь малую толику ее эпитетов – от силы тысячу.

Некоторые ее аспекты воплотили в произведениях искусства, и произведения эти выставили в Галерее Змии рядом с библиотекой. Здесь были рисунки углем на водорослевой бумаге, бюсты из выброшенных морем коряг, загадочные скульптуры, причудливые, как аргументы бобров… и зеркала. Великое множество зеркал: маленьких и больших, корявых и гладких. Исследуя Галерею, Ариэль увидел свое смутное отражение в кованой металлической пластине и понял, что оно похоже на ученого.

Изредка – быть может, раз в столетие – ученый, нырнув глубоко в колодец, находил не просто идею, а материальный предмет и вытаскивал его на поверхность.