Под драконьей луной - Робин Слоун

– Ты мог бы спросить, почему так мало? Если бы ты обошел весь Прозрачный водоем, ты увидел бы восемьдесят один мой эпитет, но это лишь малая толика. Всего их сорок три миллиона сорок шесть тысяч семьсот двадцать один, и каждый – целый самостоятельный мир. Ученые не говорили с подавляющим большинством меня.

Она склонила голову и развела руками, словно говоря: «Какая жалость!»

– А у этого твоего эпитета есть свое собственное… я хотел сказать, твое собственное имя?

Змия улыбнулась:

– Да, и спасибо, что спросил. У многих студентов не хватает на такое смелости, и малодушие делает их невежливыми. Меня зовут Ингрид.

Я гадал, есть ли в библиотеке список всех ее имен и насколько много или насколько мало среди них таких простых, как Ингрид.

– Итак, – сказала Змия, Ингрид, кладя руки на колени. – Мы познакомились. Что ты хотел обсудить?

Ариэль рассказал про Мэлори, который получил от нее некий очень важный совет, но никому его не раскрыл.

– Мэлори говорил с другим эпитетом, и я не знаю, что та ему сказала. В Прозрачном водоеме ты ее не найдешь. Она живет в сорока трех миллионах измерений колодца… где-то близко к началу, я думаю. – Ингрид беспокойно огляделась. – В колодец надо нырять глубже, гораздо глубже. Это трудно даже для того, кто умеет очень надолго задерживать дыхание.

Ариэль вспомнил: он не на коврике для пикника, а в розовом водоеме. Под водой.

– Интересно, когда у меня кончится воздух, – сказал он.

– Может быть, ты уже утонул, – весело заметила Ингрид и, увидев его испуг, замахала руками. – Нет-нет, конечно нет. Твое тело не даст тебе утонуть. Тела в этом деле мастера.

И тем не менее Ариэль понял, что пора всплывать. Возможно, так говорило ему тело.

– Я еще тебя навещу, если позволишь.

Змия Ингрид вскинула подбородок и посмотрела на мальчика:

– Позволю, если ты умеешь говорить о чем-нибудь, кроме волшебников.

Ариэль кивнул. Он умел и готов был говорить о другом.

– Хорошо, потому что у меня есть к тебе вопросы. Про твой лес и про твоих друзей. Ученые слишком часто хотят впечатлить меня своим умом, своим глубокомыслием. Они правда очень умные, но так приятно болтать без дела!

Коврик для пикника исчез. Ариэль снова был в Прозрачном водоеме. Он завис в воде, думая о только что увиденном. Выпуская странность пережитого из крови, пока не будет вновь готов к трем измерениям.

Когда он вынырнул, мир показался нестерпимо плоским.

Пустое начало

11 июня 13778 года

Чудесное утро в Айгенграу. Маркерную доску перенесли на берег канала.

Питер Лиденхолл стоит в тени вишневого дерева. Для урока мы притащили из кафе стулья. Ариэль сидит рядом со мной, Кейт Белкалис стоит.

Ариэль говорит:

– Ингрид – это такое имя Змии – сказала: если я хочу узнать, что выяснил Мэлори, мне надо искать близко к началу. Я не понял, о чем она.

Питер кивает и задумывается, как лучше объяснить. В жизни он никогда не преподавал и вообще всячески избегал ответственности, предпочитая заниматься собственными проектами, которые, честно сказать, имели головокружительные последствия. И вот запоздалое печальное осознание: он был прирожденным учителем.

– Ты уже кое-что знаешь про измерения, – говорит Питер. – От ученых и от меня. Начало координат – точка в центре, где все координаты, во всех измерениях, равны нулю.

Он рисует две перпендикулярные линии и обводит маркером точку их пересечения.

Потом отступает на шаг и оглядывает свой простой чертеж.

– Есть одна занятная штука насчет многомерных пространств, – говорит он. – Я не переставал ломать над ней голову.

Даже и после смерти.

Питер рисует окружность с центром в начале координат.

– У этого круга есть площадь. Знаешь ли ты, что бо́льшая ее часть – здесь? – Он жирно обводит маркером окружность. – Это всего лишь оболочка, но ее очень много. Сердцевина – просто сердцевина, а вот оболочка… она охватывает все, видишь? Когда мы добавляем измерение, эффект усиливается. Трехмерная сфера еще неравномернее двумерного круга. Будь это яблоко и предложи я тебе на выбор кожуру или сердцевину, выбрать, если ты голодный, следовало бы кожуру.

– Тем более что в сердцевине семечки, – соглашается Ариэль.

– И это тоже. Если яблоко не трехмерное, а трехсотмерное… – Питер размашисто рисует на доске дикие петли, – то его сердцевина будет в сущности пустой, а кожура – невероятно толстой.

Питеровы модели мира учитывали сотни тысяч измерений, и кооперации процветали за счет этой толстой кожуры.

– У Змии сорок три миллиона измерений, – говорил Ариэль.

Питер медленно кивает.

– В начале координат должно быть невыносимо пустынно.

В дебрях многомерной математики, где интуиция вам не поможет, надо быть поосторожнее с аналогиями, что Питер Лиденхолл прекрасно знал – и даже сам на этом настаивал. Впрочем, осторожность не означает запрета. В работе аналогии позволяли ему перебросить мосты через зияющие пропасти. Он никому не говорил (но я-то знал), что он наконец-то одолел модели мира с помощью стихотворной строчки. Мощная индустрия коопераций балансировала на кончике Оденова пера.

Так что, когда Ариэль начинает: «В начале координат должно быть не только пустынно…» – Питер просит его продолжать и терпеливо ждет, пока мальчик додумает мысль. Наконец Ариэль говорит:

– Там должно быть еще и одиноко.

Ариэль часто обедал с Гарибальдом, которого находил наименее расплывчатым из ученых. Что-то в характере этого человека удерживало его в мире, несмотря на Змиины чары.

Как-то после еды они, по обыкновению, сели за карты. Гарибальд, следуя ритуалу, отыскал в колоде даму и отложил в сторону. Она наблюдала за их игрой, безмятежная, непотревоженная.

Мальчик всякий раз попадался в капкан Гарибальдовой стратегии, но ничуть из-за этого не досадовал.

Покуда они играли, он рассказал о своих визитах к Ингрид: что находит путь, только если совершенно расслаблен или, еще лучше, ничего не соображает со сна. Только тогда перед ним появлялась чаша.

– В колодце все так же? – спросил он.

– И да и нет, – ответил Гарибальд. – Там и труднее, и легче. Труднее, потому что физически тяжело нырять на глубину… но легче, потому что давление растет… – он руками изобразил давящие с обеих сторон стены, – и наступает момент, когда ты уже не чувствуешь границы между водой и собой. Наступает полный покой, и кажется, будто растворяешься.

– И тогда ты находишь чашу?

– Я в жизни не слышал, чтобы кто-нибудь находил чашу! Для меня это, стыдно сказать, очень красивая девушка, которая выплывает из глубины. Я всякий раз изумляюсь. Мы целуемся! Я закрываю глаза – не умею целоваться иначе, – а когда