Выжить в битве за Ржев. Том 6 - Августин Ангелов

Зибер прошел через окопы, чувствуя, как на него смотрят солдаты. В их глазах было любопытство, сочувствие, но не подозрение. Они поверили ему. Они приняли его за настоящего Фридриха Мюллера, рядового пехотинца, отставшего от своей части, заплутавшего, но все-таки сумевшего добраться к немецким позициям. Он сел на лавку, взял кружку с горячим кофе, которую ему протянул молодой солдат, и сделал глоток. Кофе был горьким, обжигающим, но Зиберу он показался лучшим напитком в его жизни.

«Я добрался, — подумал Зибер, входя в блиндаж, где его ждал командир роты. — Я сделал это! Теперь я снова в игре».

Оставшись с молодым офицером наедине, он назвал лейтенанту свое настоящее имя, настоящее звание, секретный пароль и личный код, попросив немедленно связать его с штурмбанфюрером Карлом Хорстером.

Глава 25

Когда Угрюмов очнулся, сознание возвращалось медленно, как утренний туман, постепенно рассеивающийся над полем боя. Сначала он почувствовал боль — тупую, пульсирующую боль в голове, которая отдавалась в левом плече и в ране на руке. Потом — запах карболки и чистого белья. Потом — свет, пробивающийся сквозь прикрытые веки.

Он открыл глаза и увидел белый потолок с лепниной, обвалившейся в нескольких местах. Напротив него находилось большое окно, за которым синело весеннее небо. И тишина — такая редкая на войне, что казалась почти неестественной.

Угрюмов попытался приподняться, но боль пронзила левую руку, и он застонал сквозь зубы. Рядом тут же засуетились. Валя, дежурившая у его постели, подскочила, поправила подушку, помогла ему сесть, подложив еще одну подушку за спину.

— Вы наконец-то очнулись, Петр Николаевич! — голос девушки дрожал от волнения. — Как вы себя чувствуете?

— Вроде бы жив, — прохрипел Угрюмов. — Голова раскалывается, и рука болит. Где это я?

— В госпитале, в Юхнове, — ответила Валя. — Вас и нас с вами привезли сюда после того ужасного боя у моста.

Угрюмов кивнул, вспоминая. Взрыв впереди на мосту. Броневик, перевернувшийся на бок. Еще взрывы и горящие машины на шоссе. Пулеметные очереди. Выстрелы немецких карабинов в тумане и грохот орудий со стороны леса. И он сам, стреляющий из счетверенных «максимов»… Потом пуля ударила его в левую руку, и ясность в воспоминаниях совсем пропала.

Сознание тогда ускользало, но он кое-что все-таки запомнил: как его вытащили из горящей бронемашины, как потом он стрелял по немцам из установки М-4, как его несли на носилках, как трясло в грузовике, как рядом стонал комиссар Липшиц. Поначалу он считал его назначенцем Судоплатова и соглядатаем лично от Наума Эйтингона в отряде Ловца. Но в боях этот немолодой человек показал себя с лучшей стороны. И доносы, вроде бы, ни на кого не писал за время рейда. Но, его все равно нужно контролировать…

— Где Липшиц? — вдруг спросил Угрюмов. — Где батальонный комиссар?

Валя опустила глаза и ответила тихо:

— Он умер в дороге. Потерял слишком много крови, и организм не выдержал. Его забрали, чтобы похоронить с воинскими почестями.

Угрюмов закрыл глаза. Он знал, что Липшиц был старым большевиком, прошедшим Гражданскую войну. Честным, прямым. Даже слишком прямым для эпохи чисток партийного аппарата. Угрюмов подумал, что Липшиц, возможно, мог бы стать хорошим союзником им с Ловцом. Но война всегда забирает лучших.

— А что Ловец, то есть майор Николай Епифанов? — спросил он, вновь открывая глаза. — Что его отряд?

— Епифанов в порядке, даже не ранен, — ответила Валя. — Отряд понес потери, но выжившие сейчас в госпитале или на отдыхе в казарме. Ковалев погиб. Смирнов и Панасюк по-прежнему командуют. Ветров потерял много крови, но жив. Чодо долечивается. Клавдию прооперировали, она лежит в женской палате. Ее спасли. А за раненой собакой Епифанова мы с Петей Скомороховым тоже присматриваем, как и за вами.

— Почему именно вы? — удивился Угрюмов. — Здесь что, персонала не хватает?

Валя пожала плечами, проговорила:

— Так уж получилось. Мы сопровождали вас в пути, а потом остались с вами по распоряжению сержанта государственной безопасности Савкина. Он внизу сидит в караулке, охраняет, не пускает сюда посторонних. А Скоморохов сейчас на перевязку ушел.

Угрюмов почувствовал взгляд и повернул голову. Афганец лежал на противоположной кровати, перевязанный, с забинтованной холкой и боком, но глаза его были открыты, и в них светилось понимание. Пес смотрел на Угрюмова, и майору госбезопасности показалось, что он снова слышит тот голос, говорящий с ним в бреду прямо в его сознании:

«Вы живы, Петр Николаевич, а я уже боялся за вас».

Угрюмов не ответил, лишь чуть заметно кивнул в сторону пса. Валя этого не заметила — она возилась с бинтами, готовясь сменить повязку. Угрюмов пошевелился, пытаясь устроить поудобнее свое тело, затекшее за время забытья. И тут он почувствовал, что под его подушкой лежит что-то твердое. Он пошевелился, и кожаный командирский планшет уперся ему в затылок.

— Что это? — спросил он, нащупав здоровой рукой под подушкой жесткий край сумки планшета.

Валя замерла. Лицо ее побледнело. Но ответила она честно:

— Это сумка комиссара Липшица, товарищ майор. Я положила ее под вашу подушку, чтобы сохранить. Думала, что у покойного комиссара ее могут изъять для проверки. Вы же понимаете, как у нас бывает… А вы, как начальник Особого отдела, сможете лучше решить, что делать с этим…

Угрюмов внимательно посмотрел на нее. Валя отвела взгляд.

— Что-то ты не договариваешь, товарищ санинструктор, — сказал он, и голос его, несмотря на слабость, прозвучал твердо, как в прежние времена. — Говори, что там такое, в планшете?

Валя опустила голову и проговорила сдавленным голосом:

— Там очень странные письма, товарищ майор государственной безопасности. Комиссар Липшиц писал их перед смертью. Они адресованы разным погибшим людям. И там есть такие слова… Что я испугалась…

— Чего испугалась? Бумаг? — не понял Угрюмов.

Она запнулась, подбирая выражения, потом решительно сказала:

— Там о том, что творилось в стране до войны. О расстрелах старых большевиков, о лагерях и доносах. Комиссар написал много всего. Что советская власть больна, и что мы воюем с фашизмом, но сами ведем себя как мерзавцы по отношению к своим.

Угрюмов молчал, переваривая услышанное. Это выглядело весьма серьезно. Тянуло на суровую статью. Потом спросил у Вали:

— Ты читала эти письма?

Она кивнула и призналась:

— Да, товарищ майор. Письма были у Липшица в кармане,