Сто жизней Сузуки Хаято 2 - Мария Александровна Дубинина

– Долго еще? – крикнул он вознице, тот ответил, что Канашияма уже видна. Темнота за пределами повозки медленно серела. Ишинори хотелось спать, и он прогонял сон, заставляя себя вспоминать все самое плохое, что с ним случалось, ведь если они не успеют сейчас, прежние страдания покажутся детской шуткой.

«Живи, Хаято, – повторял он про себя. – Если ты умрешь, то я…»

Наступило утро, неприветливое солнце конца года неохотно освещало неровную дорогу, ведущую в долину у подножия горы. Дети давно спали, убаюканные тряской. Хаято так и не пришел в себя, но и хуже ему не стало. Его лихорадило, и жар через прикосновение передавался Ишинори. Самое страшное вроде бы миновало – черные узоры оставили лицо, но еще цеплялись за шею, стремясь коснуться подбородка. Ишинори проклял себя всеми возможными проклятиями, ругал за медлительность, за недостаток знаний. Если бы самобичевание могло исцелить дорогого человека! Но сделать это может только сам Ишинори.

Повозка оставила их у начала улицы. Люди, будто кем-то предупрежденные, тут же собрались встретить найденных детей и их спасителей, но Ишинори с Хаято удалось избежать внимания, покинув повозку чуть раньше, на перекрестке. Хаято не мог идти сам, и Ишинори нес его на спине, как тогда, когда они возвращались из поместья Окамото. Подъем дался тяжело, однако у самого верха им помог Куматани Акира. Не говоря ни слова, он забрал Хаято у падающего с ног ученика, и в этом молчании Ишинори почувствовал упрек. «Ты виноват. Ты и твои секреты».

И тем не менее Хаято уложили в их с Ишинори домике, а значит, он еще не потерял учительское доверие.

– Я создам лекарство, клянусь! – Ишинори опустился на колени перед Куматани. – Я все исправлю.

На макушку легла ладонь.

– Главное, чтобы ты знал, что именно нужно исправлять. Я старше тебя почти вдвое, и то не до конца это понял.

Куматани-сэнсэй ушел, пообещав вернуться позже и провести особый обряд для поддержания сил, а Ишинори поймал Киёхико и велел сторожить больного – тот даже пискнуть ничего против не успел. А сам побежал в свое тайное место на северном склоне горы. Он не был уверен, но, кажется, готов рискнуть. В его собственном подземном «лекарском доме» Ишинори сразу же избавился от неудачных попыток создать противоядие, но самый последний рецепт оставил. В нем все еще чего-то не хватало, и Ишинори с замиранием сердца достал с полки склянку с пыльцой с крыльев демона-бабочки. Драгоценный ингредиент, переданный Сэй, сам по себе был опаснейшим ядом, однако Ишинори не зря мысленно возвращался в дни, проведенные в общине бессмертных, и уроки Лао Чэна. Горе и боль обострили его чутье и разум, Ишинори перелистывал воспоминания, как исписанные страницы, и находил в них подсказки. Прежде страх делал его покорным, ныне – добавлял решимости. Ишинори закончил рецепт далеко за полдень, а лекарство создавал до позднего вечера. Все это время он молился только об одном – чтобы Хаято дождался, чтобы дал ему шанс.

Он вышел с закатом и направился к Хаято. Канашияма казалась непривычно пустынной, не шелестела листва, не слышалось эхо голосов. Да, на горе всегда было тихо и уютно, но Ишинори встретило мертвое безмолвие, освещенное последними лучами заходящего солнца. С замиранием сердца он оставил обувь у порога и сдвинул створку сёдзи.

– Явился, – процедил Киёхико. – Уж думал, ты сбежал. Я не нанимался присматривать за этим одержимым.

Как всегда колкие, слова соученика на этот раз действительно задели.

– Я бы ни за что не сбежал, – возразил он.

– Мне откуда знать? – Киёхико раздраженно передернул плечами. – Я о тебе вообще ничего не знаю.

И снова – прямо в цель. Ишинори нечего было на это сказать, и он молча сел перед спящим Хаято. Учителю удалось больше, и чернота спустилась на грудь, но один только ее вид ужасал.

– Я все исправлю, – тихо пообещал Ишинори. Веки Хаято оставались сомкнутыми, дыхание – слабым и прерывистым, будто ему снился страшный сон. Ишинори достал из рукава фарфоровый пузырек с запечатанным горлышком.

В комнате прибавилось людей: неслышно вошли Куматани-сэнсэй и Рюичи. Чувствуя на себе три взгляда, Ишинори медлил. Он мог казаться уверенным во всем, что делал и говорил, знать многое наперед, но он не знал, исцелит ли Хаято или же убьет его. Ему не хватало наставления, вот только никакой совет не помог бы сделать верный выбор. Ишинори снял печать с флакона, склонился над Хаято и влил лекарство в его рот.

Миг, другой, третий. Ишинори никогда так явно не ощущал течение времени. Хаято вздрогнул, но вместо того чтобы очнуться, забился в конвульсиях. Тело сотрясалось так яростно, что двум людям не удавалось удержать его на постели. Черные вены зашевелились, как змеи, то захватывая все больше участков, то уползая обратно под одежду. И пусть это длилось не так долго, как могло показаться, Ишинори весь взмок от напряжения.

Когда Хаято вновь затих, а тишину нарушало лишь хриплое дыхание, за спиной Ишинори раздался глухой удар – ни с того ни с сего Рюичи потерял сознание.

– Рюичи-сэмпай?! – вскрикнул Киёхико. Куматани склонился над старшим учеником и обхватил его безвольную руку за запястье.

– Жив, – констатировал он.

Ишинори не успел расслабиться, как снова за спиной зашуршало, и в следующее мгновенье на шее сомкнулись сильные пальцы…

С того вечера солнце трижды поднялось и трижды склонилось к закату. Хаято охватило безумие ки, и хоть яд в его теле начал отступать, прежним он так и не стал. Ишинори запомнил мертвую хватку на горле, а после все потерялось в тумане: голоса, жесты, люди. Всем своим существом он тогда ощутил чужое безумие, как свое, и этот хаос лишил его сознания. Возможно, к счастью. Вытерпеть страдания близкого человека тяжелее, чем свои.

Хаято пришлось запереть в одном и старых строений, когда-то принадлежавших заброшенному храму на горе. Оно находилось на достаточном удалении, чтобы крики не мешали оставшимся ученикам заниматься, только в такое время никто и не думал о занятиях. Ишинори догадывался, что Сога Киёхико винит его, и не потому что переживает за Хаято – едва ли его беспокоил «этот безродный», – а просто ему нравилось кого-то винить. К тому же Ишинори всегда был непогрешим, до этого дня. Куматани-сэнсэй разрывался между двумя пострадавшими учениками, писал старым знакомым, спрашивал совета. Ишинори видел, как он встревожен, даже больше – напуган. Их всесильный мудрый учитель все-таки еще слишком молод. Ишинори всегда смотрел на него снизу вверх. А заглянув прямо в глаза, увидел не