Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин

сказал Ленц. — Не потому, что работает медленно, а потому, что переписывает за вами. — Он положил ручку. — И вот что, Митчелл. Юридическая фирма это плохой объект для прослушки.

— Почему?

— Адвокатская тайна. — Он произнес это так, как произносят название болезни. — В помещении, где юрист говорит с клиентом, вы неизбежно запишете разговоры, записывать которые не имеете права. Судья это понимает и потому откажет, если вы не докажете, что фирма используется как прикрытие, а не как фирма. Значит, вам нужны сначала документы, а потом уже микрофон. Не наоборот.

— Какие документы?

— Финансовые, — сказал Ленц. — Всегда финансовые. Разговоры можно оспорить. Проводку оспорить нельзя, она либо была либо нет.

Он отодвинул мою папку.

— Возьмите. Принесите завтра переделанную записку, с основаниями впереди выводов.

Я забрал папку и встал.

— Спасибо, Ленц.

— За что?

— За консультацию.

— Это не консультация, — сказал он, надевая очки и берясь за ручку. — Это порядок. Консультация это когда я объясняю, как его обойти. А я такого не делаю.

Я вышел, притворив дверь.

В коридоре четвертого этажа пахло мастикой. Кто-то нес стопку папок, кто-то говорил по телефону за приоткрытой дверью. Внизу, во дворе, разгружали фургон.

Я прошел до лестницы и остановился у окна.

Ни удивления, лишнего вопроса или попытки уточнить, кто именно интересует меня в конторе на Кей-стрит. Человек, связанный с Реестром, услышав про прослушку у Холта, сделал бы что-нибудь.

Переспросил бы, уточнил, задержал бы взгляд на полсекунды дольше нужного. Ленц вместо этого сказал, что нужно поторопиться и объяснил, почему я не успею с бумагами.

Оставалось одно, проверить, выдаст ли он меня?

Если через неделю Гейл сообщит, что в конторе засуетились и заговорили о прослушке, значит, Ленц не тот, за кого себя выдает, я потерял человека, но сохранил дело.

Если в конторе будет тихо, значит, двадцать шесть листов можно отдать в надежное руки, не связанные с Реестром.

Я спустился на свой этаж.

За стеклянной перегородкой Томпсон говорил по телефону, держа у уха трубку и разглядывая на свет незажженную сигару.

Связь с Гейлом мы условились держать через тайник.

Ни телефона, ни встреч без крайней нужды. У ограды старого кладбища на Джорджия-авеню, в квартале от его дома, стояла тумба с рекламными афишами, оклеенная в четыре слоя.

За отставшим краем фанеры с южной стороны помещался конверт. Проверять полагалось через день, по дороге на службу и обратно, походя, не останавливаясь.

Записку я оставил на следующий день утром.

Писал ее накануне, дома, за кухонным столом, печатными буквами, без обращения и без подписи. Восемь строк.

«Ближайшие две недели. Смотрите и запоминайте, ничего не предпринимайте. Интересует поведение X, нервозность, внеочередные телефонные разговоры, особенно вечерние и междугородные. Любые распоряжения о бумагах, перенос, изъятие, уничтожение, вывоз в другое место. Разговоры о сроках, особенно если прозвучит конец недели. Не спрашивайте ни у кого ничего. Не проявляйте интереса. Просто находитесь на месте и слушайте. Если что-то будет, сообщите обычным порядком, не раньше вечера того же дня.»

Записку я не запечатал в фирменный конверт, а сложил вчетверо и завернул в кусок газеты, так, как заворачивают мелочь, чтобы не звенела.

В четверть восьмого утра я проехал по Джорджия-авеню, встал у аптеки за полквартала, вышел, купил сигареты, которых не курю и пошел обратно к машине мимо тумбы. У фанеры задержался ровно на то время, какое нужно человеку, поправляющему перчатку.

Вечером конверта в тайнике не было. Значит, забрал.

На следующий день, по дороге за продуктами, я проверил снова. Пусто. Ответа не было.

Ответ пришел во вторник.

Клочок бумаги, вырванный из блокнота, свернутый вчетверо, тем же способом завернутый в газету. Почерк дерганый, буквы прыгают.

«Все как обычно. Тихо. X в понедельник ездил в Балтимор по старому делу, вернулся спокойный. Телефон обычный. Про бумаги не говорил никто. Р.»

Я прочел это в машине и сжег в пепельнице, там же, глядя, как бумага скручивается.

В конце недели поступил второй клочок.

«По-прежнему ничего. Никаких распоряжений о бумагах. Наоборот, привезли новые папки из хранилища, разбираем текущие дела. X в четверг ужинал с клиентом, при мне обсуждал сделку по земле в Виргинии. Больше сказать нечего.»

И ниже, приписанное с сильным нажимом:

«Долго еще так?»

Я не ответил. Отвечать нечего.

Всякое лишнее движение в тайнике риск, а сказать Гейлу «ждите» значило только напомнить ему, что он ждет.

Тишина на Кей-стрит означала одно из двух.

Либо Ленц чист, и сведения про прослушку, остались там же, где были произнесены, на столе с тремя выровненными стопками бумаг. Тогда двадцать шесть листов можно нести ему и раскладывать по датам и суммам. Вскоре у меня будет заключение человека, который умеет читать проводку.

Либо сведения ушли, но не тем путем, каким я ожидал ее увидеть.

Вторая мысль была из тех, что приходят ночью и портят сон.

Если Ленц связан с Реестром, он не побежит немедленно к Холту предупреждать о микрофоне в кабинете. Умный человек так не делает.

Умный человек передаст выше, тому, кто седой и в перчатках и там решат, что предупреждать Холта незачем, потому что незачем показывать федеральному агенту, что его тест сработал. Там просто примут к сведению, что Митчелл интересуется конторой на Кей-стрит и станут смотреть, что он будет делать дальше.

И тогда тишина, которую я принимаю за чистоту, окажется не тишиной, а ожиданием.

Я перебрал разговор в комнате Ленца по репликам, как перебирал шов кладки в западном ходе, светя под разными углами.

Он не переспросил про фирму. Не уточнил, кто именно меня интересует. Не задержал взгляда. Постучал ручкой по столу в прежнем ритме.

Он вообще среагировал не на название конторы, а на процедуру, адвокатская тайна, порядок подачи, сначала документы, потом микрофон.

Это была реакция специалиста, а не соучастника.

Но человек, который двадцать лет распутывает финансовые махинации, тем и отличается, что умеет не показывать эмоции. Именно этому его учит работа.

На следующий вечер я сидел на кухне. Николь заступала в ночь и собиралась наверху. Слышно было, как она ходит по комнате, как щелкает замок сумки.

Она спустилась в форменной блузке, застегивая манжету на ходу.

— Ты второй вечер сидишь и смотришь в стол.

— Думаю.

— Это я вижу. — Она налила себе кофе, чтобы взять с собой. — Про что?

— Про то, что я поставил проверку и не могу прочесть результат, — сказал я. — Тишина может значить, что человек чист. И может значить, что он передал по инстанции дальше, а те решили не шуметь.

Николь завинтила крышку термоса.