Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки - Ксения Чернова

Не к закрытому вечеру наставника.

Не к ревности.

Не к любви.

К вопросу, на который даже идеальный Союз будущего, возможно, не имел готового ответа.

Кто я такой, если человек, чьё имя я ношу, умер до моего пробуждения?

И что сделает утопия с невозможностью, которую уже начали любить?

Глава 10. Лучший работник Союза

После слов Лидии Орловой ночь не закончилась.

Она просто перестала быть праздником.

Красные фонари всё ещё качались над морем. На центральной террасе продолжала звучать музыка, люди разговаривали в прозрачных павильонах, танцевали, смеялись, принимали и отвергали признания. “Красная Заря” завершала Праздник зрелого выбора, комиссия фиксировала результаты, директор “Артека-2” беседовал с руководителями смен. Мир не остановился оттого, что в одной из его белых галерей обнаружилась невозможность.

Это, наверное, и было первым настоящим доказательством силы Союза будущего.

Он не рушился от правды.

Не гасил свет.

Не включал сирены.

Не отправлял людей в подвалы только потому, что реальность оказалась сложнее инструкции.

Я стоял у парапета, вцепившись пальцами в холодный белый камень, и смотрел на море, но не видел его. В голове снова и снова звучали слова Лидии:

Алексей Воронцов умер до вашего пробуждения.

Сто семнадцать секунд без мозговой активности. Остановка сердца. Прекращение личности, как было сказано в закрытом медицинском протоколе. Потом восстановление жизненных показателей. Открытые глаза. Другой речевой рисунок. Другие воспоминания. Другой человек.

Я.

Не самозванец.

Не убийца.

Не вор, вытеснивший живую душу из чужого тела.

Невозможность.

Смешно, но именно последнего слова я испугался сильнее всего. Самозванца можно разоблачить. Преступника — судить. Больного — лечить. Человека с амнезией — восстанавливать. Невозможность же не укладывалась ни в одну клетку. Она требовала нового решения. А новые решения редко бывают добры к тому, на ком их проверяют.

— Что теперь? — спросил я.

Лидия стояла рядом, положив ладони на парапет. Светлое платье вместо служебного кителя делало её уязвимее, чем я привык, но спокойствие оставалось прежним. Она пришла ко мне как женщина, однако даже женщина Лидия Орлова не переставала быть сотрудницей Особого отдела. Вероятно, в этом и заключалась её сила: она не играла роли по очереди. В ней всё существовало одновременно.

— Сейчас вы вернётесь к отряду, — сказала она. — Не будете принимать решений на фоне шока. Не станете объявлять себя мёртвым, чужим или виновным. Праздник завершится по утверждённому протоколу. Утром пройдёт торжественная линейка.

— Как будто ничего не случилось?

— Нет. Как будто случилось не только это.

Я повернулся к ней.

— Вы серьёзно?

— Предельно. Сегодня отряд прошёл проверку. “Красная Заря” подтвердила отсутствие принуждения. Вы выдержали комиссию. Был восстановлен павильон. Сохранён фестивальный контур. Пройдена морская программа. Четыре участницы выдали жетоны доверия, ещё несколько открыто сформулировали товарищеский или личный интерес. Всё это не перестаёт существовать только потому, что медицинский архив подтвердил вашу невозможность.

— Союз должен решить, что со мной делать. Вы сами сказали.

— Решение уже начали готовить.

Холод внутри стал ещё сильнее.

— Когда?

— Час назад. Я передала председателю комиссии закрытый протокол сразу после получения подтверждения. Светлана Романовна, доктор Савин, директор, руководитель медицинского корпуса и представитель Особого отдела проводят ночное совещание. К утру будет временная правовая рамка.

— Правовая рамка для человека, который умер в другом времени и очнулся в теле мёртвого героя?

— Советское государство встречалось и с менее удобными задачами.

— Например?

— С созданием городов в вечной мерзлоте. С восстановлением биосферы после токсических войн. С возвращением людей из длительных орбитальных экспедиций, где время субъективно растягивалось на годы. С коллективами, жившими в замкнутых поселениях вне Земли. С детьми, рождёнными в искусственных маточных средах. С первыми личностями, восстановленными после глубокого нейрокриосна. Каждый раз кто-то говорил: закона нет. Потом закон создавали.

Она посмотрела прямо на меня.

— Утопия — не место, где не возникает невозможного. Это место, где невозможное не отдают на растерзание страху.

Я усмехнулся, но горло сжало.

— Вы говорите так, будто уже решили меня спасти.

— Я решила не позволить уничтожить вас из-за отсутствия подходящей строки в классификаторе.

— Это не то же самое?

— Нет. Спасение — красивое слово, в котором спасаемый легко превращается в пассивный груз. Я предлагаю вам сотрудничество с системой.

— Особый отдел умеет даже милосердие превращать в рабочий договор.

— Поэтому оно у нас реже ломается.

Она помолчала, затем добавила:

— Алексей Воронцов умер. Но его тело живёт. Его память частично сохранилась в моторных навыках, реакциях и фрагментах профессионального опыта. Внутри этого тела живёте вы. Мы не знаем, где проходит граница. Возможно, вы — новое продолжение Воронцова, а не отдельный посторонний человек. Возможно, при смерти его сознание стало каналом для вашей личности. Возможно, сам мир совершил то, что наши науки пока не могут повторить. Научное объяснение появится позже. Этическое решение нужно сейчас.

— И каким оно будет?

— Вы живы. Вы способны выбирать. Вы не совершили преступления. Вы представляете неизвестный феномен и потенциальную государственную ценность. Этих четырёх пунктов достаточно, чтобы не запирать вас в лаборатории.

— Потенциальную государственную ценность, — повторил я. — Романтично.

— Хотите романтично?

Она сделала шаг ближе.

— Вы нужны людям, которые уже выбрали вас. Государство, называющее себя справедливым, обязано учитывать это не меньше научной ценности.

Я смотрел на неё, не зная, что сказать.

Лидия подняла руку, коснулась пальцами края моего красного галстука и поправила его. Тот самый жест, который она уже делала после белой комнаты. Только теперь между нами не было кабинета, датчиков и служебной папки. Были море, красные фонари и правда о смерти.

— Возвращайтесь, — сказала она. — Алина ищет вас глазами уже восемь минут. Зоя ещё через две минуты решит, что вас задерживает опасность. Вера через три потребует техническое объяснение. Нина придёт сама через пять. Марина сначала пошутит, потом тоже придёт. Я не хочу объяснять всему отряду невозможность посреди праздника.

— А вы?

— Я останусь здесь ещё немного.

— Как сотрудница Особого отдела?

— Как женщина, которой тоже требуется несколько минут, чтобы принять, что человек перед ней не просто лжёт необычно, а действительно пришёл из мёртвого мира.

Я увидел в её лице усталость. Настоящую. Почти пугающую. Лидия слишком долго держала чужую правду в точных руках, и теперь эта правда стала тяжёлой даже для неё.

— Вы боитесь меня? — спросил я.

Она ответила не сразу.

— Боюсь того, что вы можете означать.

— А меня?

— Нет.

— Почему?

Лидия посмотрела в сторону террасы, где под красными фонарями стояли женщины “Красной