Когда снега накроют Лимпопо - Евгения Райнеш

— У нас тоже… общая база, — как-то не вовремя обиделся я.

— Ты про интернет? — сразу поняла Сулена. — Очень несовершенный способ коммуникации. Он бы мог развиться во что-то более-менее приемлемое, если бы вы не загадили его всякой ерундой. Но вы никогда не сможете не заниматься ерундой.

Она пожала плечами:

— Иное противоречило бы вашей сущности.

Спорить с ней было бесполезно. И вообще — зачем я продолжаю эту бессмысленную перепалку?

— Так что там с Митриче… С полупотворой, которая нечто иное, чем обычный человек? Чем, по твоему мнению, она тут занималась?

— Я же сказала, что ход мыслей другой потворы вычислить практически невозможно. А эта не передавала идеи в общую базу. Я могу разве что попробовать уловить след ее намерений. Хоть и очень тусклый.

Потвора вся как-то подобралась, сосредоточилась. Мне показалось, что ее нос заострился как у лисицы, Сулена явно внюхивалась в пространство.

— Ты сможешь собрать цельную картину из этих кусочков, на первый взгляд, не связанных между собой? — вопрос Гаевского прозвучал как утверждение.

— Попробую, — кивнула потвора. — Мне нужно немного времени. Лучше искать прямо сейчас, пока все следы не затянуло. Так что вам придется некоторое время подождать снаружи.

Гаевский кивнул:

— Действуй.

И, больше ничего не говоря, сделал шаг к лестнице, выводящей из этих катакомб.

Я двинулся за ним, замечая, как тонко начал вибрировать пол под ногами. Затем дрожание перешло на стены. Оно все усиливалось, очень быстро, через несколько секунд уже вся подпольная лаборатория пульсировала, как единый живой организм. Противной тревогой замигали лампы.

— Захар, пошли, — рявкнул Гаевский. — Не оглядывайся!

Но я оглянулся. Не знаю, зря это сделал или нет, только тут же застыл, как жена Лотта, бросившая взгляд на небесный огонь, объявший нечестивых Содома и Гоморры.

Вокруг Сулены, стоящей в центре около прозекторского стола, пространство прорезалось всполохами. Сначала редкими, белыми искрами, которые постепенно сливались, образовывая что-то вроде нежной, невесомой паутиной. Меня со страшной силой потянуло туда, захотелось войти в этот свет, сулящий блаженство, и остаться в нём навсегда. Там скрывалось обещание неземной музыки, от которой сладостные мурашки бегут от кончиков пальцев до макушки, открывая под кожей черепа канал выхода в бесконечно чувственное «нигде».

Тут Гай возмущенно дернул меня за рукав, призывая немедленно «покинуть помещение», и последнее, что я увидел…

Черт побери! В центре тончайшей, светящейся паутины на месте Сулены висело нечто. Сверкающее невыносимым, ослепляющим светом, как солнце в ясный полдень, если смотреть на него незащищенными ничем глазами. За спиной у этого явно неземного существа появились…

Я тут же вспомнил горячечный бред Тараса Фомовского. Ну, точно же!

Как у азиатской кицунэ — белой девятихвостой лисицы — за спиной развивались сияющие (словно пушистые) протуберанцы. Они были так ослепительны, что меня сбило с ног от одного взгляда на них. В прямом смысле слова. На четвереньках, как слепой котенок я тыкался во все стороны, полз куда-то, не понимая, кто я, где я, о чем вообще все…

Гаевский вытянул меня за шкирку, обдирая о ступеньки колени и локти. Судя по всему, я несколько раз приложился лицом — правая щека зудела и щипала, а когда поднес к ней руку, на ладони осталась кровь.

— Тебя же предупредили! — управник тряс меня, бил по саднящим щекам, приводя в чувство.

— Что это, черт побери, было? — я больше свалился, чем сел на пожухлую траву рядом с трухлявой балкой, которую мы оттащили от погреба час назад. — У Сулены… Такое… Как хвосты…

— Витуны, — рявкнул Гаевский. — Всего-навсего витуны, и она даже не охотилась на тебя! Какого черта замешкался?

— А ты бы не захотел посмотреть? — огрызнулся я.

Кажется, голова становилась на место, чего не скажешь о дрожащих руках и ногах.

— Захотел бы… — вдруг уже спокойно признался Гаевский. — Я до сих пор так и не видел, как потвора плетет сеть. Это и в самом деле опасно. Кажется, только Гронг мог выдержать это. У него был какой-то иммунитет к побочным влияниям пристальцев.

— Зачем она… Сулена…

— Витуны очень тонко настраиваются на информацию, разлитую в пространстве. Сулена пытается нащупать чувства тех, кто находился в этой подпольной лаборатории. Конечно, сложно определить только по следу, я так думаю. Тем более что этот ваш Митрич ушел с плана реальности. Обычно витуны настраиваются на присутствующих. Я говорил уже, что потвора так питается? Ищет человека, обуреваемого несбыточными надеждами, и подключается к нему. Выпивает нереальные страстные желания. С одной стороны, человек успокаивается, не терзается мечтами, которым не дано сбыться. А с другой…

Гаевский выдержал паузу, прежде чем продолжить.

— Если потвора вовремя не остановится, то может выпить до полной апатии. Опустошенный напрочь человек умирает. Без желаний и стремлений ему просто незачем жить.

— Та еще перспектива, — я наконец-то отдышался. — Нам долго ждать, когда она того… нащупает след желаний Митрича?

— Сложно сказать, — ответил Гаевский.

Когда мы выбрались из подземелья, снова поднялась тревога за бабАню. Руки перестали дрожать, о недавнем подъеме по лестнице всем телом напоминала только рассеченная щека. Я полез за мобильником и посмотрел на экран. Может, под землей мобильный не ловил сигнал, но ни одного вызова не высветилось. Почему Гордеев так и не позвонил до сих пор?

— Нужно связаться кое с кем, — сказал я. — Это важно.

Гордеев ответил сразу, и от сердца отлегло.

— Как дела? — без предисловий спросил я на его бодрое «Привет».

— Состояние стабильно тяжелое, — ответил Гордеев. — Но это нормально для реанимации.

— К ней можно сегодня?

— Она еще не пришла в себя, так что смысла в этом никакого. Не волнуйся, я передам ее хорошему врачу. Я должен хоть немного отдохнуть…

Последнее он произнес даже виновато.

— Ну, ты же скажешь, если бабАне что-то понадобится?

— Ну, так… Эй, — вдруг прервался Гордеев. — Как вы сюда попали? Это реанимационное отделение, посторонним… Что за черт! Подожди, Захар…

Последнее явно адресовалось мне, а вот то, что перед этим — какому-то посетителю.

Мобильный взвизгнул на уровне ультразвука, непонятно — то ли ворвались потусторонние помехи, то ли так жутко и незнакомо визжал Гордеев. От неожиданности и резкости я выронил телефон, непроизвольно зажимая уши. В голове остался только звук — на одной ноте, острый как лезвие ножа, перекрывающий все остальное.

Я видел, как Гаевский открывает и закрывает рот, но совершенно не понимал, что он говорит. Не знаю, сколько прошло времени — оно стало бесформенным и безграничным, превратилось в тучу, которая то растекается, то сжимается вновь.

Наконец жуткое состояние отпустило, оставив боль в ушах. В детстве как-то раз я получил воспаление, и это