Когда снега накроют Лимпопо - Евгения Райнеш

Оглянулся вокруг, увидел еще одну дверь, наверняка ведущую в спальню. Так оно и оказалось.

В спальне большая старая кровать занимала почти всю комнату. Двухдверный ореховый шкаф, задавленный ей, притулился в углу. Игнорируя отделение, забитое платьями и кофтами, я сразу полез исследовать выдвижные ящики. Среди вороха квитанций и медицинских инструментов (тонометра, стетоскопа и еще пары-тройки неизвестных мне штучек) обнаружилась потрепанная полосатая косметичка с паспортом, снилсом, трудовой книжкой и небольшой котлетой пятитысячных купюр.

Под деньгами покоился старый альбом с фотографиями, переложенный мелкими клочками ткани. Я развернул одну из тряпочек и обомлел. Точно такой же платочек с вышивкой «ТАВИ» в уголке, мне демонстрировал Гаевский в заброшенном особняке Оленева. Какого черта?

Я судорожно разворачивал аккуратно сложенные четырехугольники, впиваясь взглядом во всю ту же вышивку. ТАВИ, ТАВИ, ТАВИ… Их было штук десять, не меньше. В голове роилось множество разбегающихся в разные стороны мыслей. Платок в кармане подростковой куртки. Такие же платки в квартире бабАни. Она ушла с кафедры в частную клинику. Она знала Литвинова. Уж не в зверинце ли Оленева бабАня познакомилась с ним? Не работали ли они там вместе над «генетической совместимостью»?

Но при чем тут Тави?

Я запихал один из платков в карман в надежде разобраться позже. Засунув подмышку косметичку, полез смотреть фотографии.

В молодости бабАня была невероятной красавицей. Такой, что даже от черно-белых фото у меня захватило дух. Она четко выделялась на групповых снимках, которых оказалось много: люди в белых халатах то на одном больничном крыльце, то на другом. Сначала совсем молоденькая, невероятно хорошенькая Анечка, затем — прекрасная Анна Александровна. Я не мог назвать эту женщину бабАней. Точеная фигурка даже под бесформенным белым халатом, огромные глаза, безбрежный, чуть застенчивый взгляд. Нежный овал лица, аккуратный, совсем чуть-чуть вздернутый нос. Что-то было в ней от моей Тави. Легкость, воздушность, врожденное очарование. Только в отличие от летавицы, земная женщина излучала надежность и основательность. И с годами на фотографиях это проявлялось все больше. За минуту я проследил, как серьезнее становился ее взгляд, жестче, пронзительнее. В какой-то момент почудилось, что Анна смотрит именно на меня: с потусторонней печалью, оттуда, откуда не возвращаются. Я быстро пролистнул эту страницу.

Следующие фото показались мне странными. Анна явно стояла или сидела перед объективом с каким-то человеком, все ее позы говорили о том, что рядом с ней есть кто-то еще. Но там никого не было. Анна склоняла голову на воздух, держала под локоть пустоту, интимно улыбалась, глядя в никуда. Я завис на несколько секунд, пытаясь понять, что происходит. Если бы на снимке собирались убрать кого-то, то замазали бы. Конечно, сейчас существует фотошоп, но фото явно были такой давности, когда еще никто и знать не знал о графических редакторах. Это явно снималось на пленку, проявлялось в лаборатории, печаталось на плотной фотобумаге. Некоторые фото пожелтели по краям. И на каждом из них Анна Александровна общалась с пустотой.

Я, почему-то воровато оглянувшись и прошептав «Прости, Анна», вытащил из альбома один из этих снимков и положил его в косметичку с документами. На следующей странице меня ждал очередной сюрприз.

Анна счастливо улыбалась, держа на коленях малыша. И потом этот мальчуган менялся от снимка к снимку, вытягивался в рост, терял младенческую припухлость. Половина альбома занимали изображения этого мальчишки. Через две-три страницы они уже стали цветными. Бледные краски становились все ярче, а фото — качественнее. Последний снимок был сделан на его четырнадцатилетие. Я понял это точно, так как там он, улыбаясь от уха до уха, в клоунском колпаке держал в руках торт с четырнадцатью свечами, я посчитал. На этой фотографии, последней в альбоме, именинник почему-то показался мне смутно знакомым.

Сын? Но я общался с соседкой довольно плотно уже три года, а такое не скроешь, уж я-то точно знаю.

Может, это один из тех малышей, которыми бабАня нянчилась? Мне ничего не было известно о наличии еще каких-то воспитанников, кроме Чеба, но мое незнание не означало, что такого не могло быть. Если пацан — ее подопечный, то бабАня его безумно любила. Не знаю как, но ощущалось это даже сквозь время и старую фотобумагу. После фотографии с тортом альбом иссяк. Несколько пустых страниц коричневого старого картона, обтрепанного по краям. Словно с исчезновением мальчишки закончилась жизнь.

Я внимательно вгляделся в последнее фото. Что-то в нем неуловимо напоминало бабАню, скорее всего огромные прекрасные глаза безмятежного олененка. Только у Анны они были светлые, понятные, а у пацана — тёмные, таинственные, затягивающие в ночь. И все черты лица — да, бабАнины, но смуглее, жестче, отчетливее.

В этот момент в тишину спальни донесся осторожный скрип входной двери. Я вздрогнул, потому что точно помнил: закрывал за собой. Кто-то, у кого был еще один ключ от квартиры бабАни, громко вздохнул у порога. Затем неторопливые шаги прошелестели по коридору. Это не мог быть вор, потом что шаги были именно неторопливые, а не вкрадчивые и осторожные. Идущий чувствовал в этом доме свое право. На секунду я вдруг подумал, что констатация смерти бабАни — врачебная ошибка, она пришла в себя и сейчас вернулась домой.

Как неудобно, если застанет меня в спальне с косметичкой под мышкой и альбомом в руках. Я покрылся холодным потом, когда вспомнил, что в косметичке лежат, очевидно, «гробовые» бабАни. Теперь-то мне точно не отвертеться от подозрений в воровстве. Хватит ли красноречия объяснить, что врачи решили, будто она умерла, и снарядили меня за документами? Тот еще разговорчик…

Я вышел из спальни, по инерции сжимая в руках косметичку и альбом. От растерянности, наверное, забыл избавиться от улик.

— Вы кто? — пожилая женщина, похожая на бабАню, не выглядела испуганной.

Скорее — деловитой. Бабушкой ее нельзя было назвать. В просторном брючном костюме светлого оттенка, аккуратная прическа, которая, кажется, называется каре. Женщина выглядела как чиновница среднего звена.

— Сосед, — ответил я. — бабАня… Анна Александровна с моим сыном нянчилась. Вот…

Я кивнул на косметичку, все еще торчащую из-под мышки

— Просили документы принести в больницу, так как у меня есть ключ от квартиры. Она…

Почему-то не смог выговорить слово «смерть»

— Она… там.

Технически это было правдой. Скорее всего, ее еще не успели спустить в морг. По крайней мере, я оставил бабАню в больнице.

— Знаю, — сказала женщина. — Давай знакомится, раз уж так… Сосед. Как тебя?

— Захар, — ответил я, напряженно гадая, кто