Император Пограничья 23 - Евгений И. Астахов

На эту тему хозяин явно был готов говорить часами, и в этом пряталась возможность заставить его сказать лишнего.

Ренар отпил вина, откинулся в кресле. Глаза его потеплели, в выражении лица появилось что-то мягкое, почти мечтательное.

— О Париже, князь, нельзя говорить как о городе. Это скорее состояние ума. Я приехал туда пятнадцатилетним мальчишкой, с трубами Детройта в памяти и запахом железной окалины в волосах. Через полгода я перестал узнавать в зеркале провинциала. Академия, Сорбонна рядом, галереи, концерты, салоны на левом берегу, где за одним столом сидят поэт, министр и маг-артефактор, и никому не приходит в голову, что они не должны разговаривать на равных. Вот эта органика и есть цивилизация в том единственном смысле, в котором это слово что-то значит. Всё остальное, князь, либо попытка подражания, либо добросовестное невежество.

Я кивал, поворачивая бокал в пальцах. Сигурд смотрел в тарелку.

— Вы скучаете по нему.

— Каждый день, — де Понтиак не стал скрывать. — Возвращаюсь при каждой возможности, когда позволяют дела. Жить там, увы, обязанности не позволяют.

Кузен за соседним креслом согласно склонил голову. Атташе улыбнулся понимающе. Я отложил вилку.

— А как же Детройт?

Пауза длилась полсекунды дольше положенного. Маркиз отмерял, что ответить, и я это видел.

— Детройт — мой долг, — произнёс он мягко. — Город моих предков, город, которому нужны люди, способные связать его с остальным миром. Мы, знаете ли, изолированный анклав. Замкнутый, с вековыми ритуалами и собственным пантеоном героев. Отважный индеец с мушкетом, восстание против англичан, два с половиной века гордой независимости, — интонация у маркиза оставалась ровной, но за каждым словом пряталась микроскопическая усмешка. — Всё это прекрасно в сказках для детей. В качестве основы для государственного существования в двадцатом первом веке это, скажем осторожно, маловато.

Ренар сделал глоток вина.

— Детройт мог бы стать жемчужиной в короне цивилизованного мира, князь. Вместо этого мы живём погружённые в провинциальную мифологию и называем это свободой.

Атташе из Парижа на эту реплику посмотрел в тарелку с видом хорошо воспитанного человека, услышавшего то, что не предназначалось для его ушей. Кузен маркиза кивнул, не отрываясь от вина. Супруга Ренара молчала, как молчала весь вечер, и я поймал себя на мысли, что она в этой комнате, возможно, единственная не согласна со своим мужем, но давно научилась это не показывать.

Я не стал комментировать. Показал вежливый интерес, и только. Маркиз принял моё молчание за сочувствие и продолжил уже смелее.

— Вернёмся к нашим делам, князь. Я хочу извиниться за некоторую прохладу со стороны Совета в последние дни. Понимаете, с людьми, выросшими в этих стенах, иногда бывает сложно. Провинциальные страхи, знаете ли. Индейское суеверие, привычка видеть в любом чужестранце угрозу предкам, сказки о злых духах, приходящих из-за большой воды. Милые пережитки, если угодно, но переговоры с их учётом идут дольше, чем должны бы.

Де Понтиак покачал головой с видом человека, которому приходится изо дня в день мириться с тупостью окружения, сохраняя при этом великодушное терпение.

— Честно признаюсь, князь, в Совете есть ровно один человек, понимающий масштаб предложенного вами. Этот человек сидит сейчас напротив вас. Остальные либо боятся собственной тени, либо живут в системе ценностей, где торговля с непроверенным иностранцем — нарушение векового запрета. Хранительница балансирует между фракциями и потому осторожничает. Бижики — заложница своей родословной, Лавалле стар и инерционен, промышленник и казначей ни при какой погоде своего мнения не имеют. Мне приходится работать за всех.

Он посмотрел на меня с лёгкой улыбкой, как бы приглашая в молчаливое братство двух разумных людей, вынужденных иметь дело с племенем пугливых аборигенов.

— Я берусь преодолеть их сопротивление, дайте мне неделю. Совет подпишет договор.

Я сдержанно кивнул, выразил благодарность, поднял бокал. Поблагодарил за участие, выразил готовность рассмотреть следующий шаг по итогам его работы с Советом, и под конец вечера уже откровенно любовался Моне, раз это доставляло хозяину такое удовольствие. Сигурд за весь ужин произнёс фразы три, не больше, и каждая оказалась безупречно уместна.

На следующее утро Совет предложил делегации ознакомительный визит на одну из сборочных мануфактур Детройта. Официально — жест доброй воли, демонстрация открытости и готовности показать партнёру, что именно он покупает. Возможность была редкая, отказаться я не мог по трём причинам сразу: это ценная разведка для Ноймана, это демонстрация доверия нам со стороны хозяев, и это единственный шанс увидеть производство изнутри, не раскрывая своего интереса. Делегация поехала в полном составе.

Осмотр занял почти пять часов. Нас провели по трём цехам, прокатали по испытательному полигону, напоили кофе в переговорной с директором мануфактуры, показали образцы тех самых термобарических гранат в разрезе. Курт работал добросовестно, задавал технические вопросы.

Я тоже задал один между делом, когда директор расписывал линейку продукции. Спросил, производит ли мануфактура дроны с мнемокристаллическими модулями наведения. Формулировку подобрал нейтральную: мол, для патрулирования Пограничья пригодились бы, если характеристики подходящие. Директор, грузный мужчина с рыжеватыми бакенбардами, ответил, что дроны не входят в открытый каталог мануфактуры. Не «мы их не делаем», а именно «не входят в открытый каталог». Я переспросил, существует ли закрытый. Директор отвёл взгляд и сказал, что вопросы по спецпродукции следует адресовать Совету напрямую.

Тема закрылась, разговор перетёк к пулемётным установкам, но я запомнил и взгляд директора, и паузу перед ответом, и существование закрытого каталога.

Программа была выстроена так, чтобы ни одна минута не оставалась незанятой, и в особняк мы вернулись лишь к семи вечера, с опозданием на час против первоначального расчёта.

Федот попросил меня подождать, пока он проверит особняк и вскоре вернулся в прихожей, с лицом человека, у которого есть новости не из приятных.

— Пока делегация была на мануфактуре, особняк обыскали, Прохор Игнатьевич, — произнёс он негромко, как только за нашими спинами закрылись двери. — Прошли по всем помещениям.

Глава 16

Федот провёл ладонью по затылку и продолжил тем же негромким тоном.

— Работали грамотно. Бумаги в папках сложены чуть иначе, чем их оставлял Вахлов. Семён человек педантичный, у него всегда бумажка к бумажке. Под вашим изголовьем ковёр сдвинут на палец влево, и замок одного из чемоданов открыт и закрыт той же отмычкой. Царапина на латунной пластине свежая, я проверил.

Командир гвардии замолчал, ожидая указаний. Я выслушал доклад, не меняя выражения лица, хотя внутри работа шла быстро. Обыск, выполненный с такой тщательностью, был рассчитан на человека, который не привык проверять мелочи. На невнимательного хозяина. Нас оценивали по средней мерке, и это давало нам преимущество, хотя бы одно.