Император Пограничья 23 - Евгений И. Астахов

Из здания Совета я выходил с ясным ощущением, что на мне задержалась не одна пара взглядов и ни один из них не был дружелюбен.

Следующие трое суток напоминали затянувшуюся рекогносцировку: обе стороны кружили, прощупывали друг друга и не торопились показывать настоящие позиции.

Переговоры маркиз вёл профессионально, этого у него не отнять. Встречи шли по строгому расписанию, с одиннадцати до часу и после обеда с трёх до пяти. Де Понтиак появлялся в нашей резиденции с массой новых уточнений, обсуждал расценки, сроки поставки, классификацию номенклатуры и тянул по отдельным пунктам ровно столько, сколько требовал протокол, ни минутой дольше, и всякий раз уходил с обещанием передать поправки в юридический отдел Совета.

Проект рамочного соглашения ни разу не лёг на стол. Всё крутилось вокруг технических деталей, маржи, спецификаций, логистических выкладок. Главного документа, ради которого все эти детали нужны, мы так и не уведели. Человек, наблюдающий сцену со стороны, вполне мог бы принять такое ведение переговоров за обычную бюрократическую неторопливость. Однако по факту нас сознательно держали в состоянии переговоров, не продвигая к подписанию.

Разосланные по городу гвардейцы работали аккуратно. Гаврила и Евсей ходили по городу под видом покупателей, интересовались ценами и пытались узнать больше о производстве дронов. Михаил и Ярослав выдавали себя за торговцев пушниной и прилипли к лавкам и ресторанам на границе индейской стороны, где собирались люди, знающие город изнутри. Курт Нойман обходил литейные дворы в роли нашего технического консультанта, задавал профессиональные вопросы и между делом прислушивался к разговорам мастеров. Василиса вечерами выкладывала на большую карту города обобщённые отчёты.

Искать приходилось параллельно в двух направлениях. Менталист нужного уровня в закрытом Бастионе мог прятаться под маской кого угодно; случайным вопросом такого не раскрыть, и гвардейцам оставалось только собирать косвенные данные. Одновременно приходилось проверять Светлоярскую версию о детройтском происхождении дронов. Именно здесь должен был сыграть свою роль Курт Нойман. Подтверждение или опровержение детройтского следа закрыло бы один из двух главных вопросов поездки.

На четвёртый день я заметил первую серьёзную странность, причём не в городе, а в самом Совете.

В наших документах формально не двигалось ничего, к проекту договора мы так и не приблизились ни на страницу, зато каждая следующая встреча шла холоднее предыдущей. Хранительница постепенно меняла манеру общения. Если поначалу она задавала точные уточняющие вопросы и слушала со спокойным вниманием, которое я отметил ещё в первый день, то к третьей встрече в её тоне появилась жёсткость, и уточнения касались вещей, которые обычно приберегают для позднего этапа переговоров. Советники смотрели на меня с откровенным недоверием, словно заранее знали, что рано или поздно я проговорюсь. Ни Лавалле, ни Бижики больше не отпускали колких реплик в сторону своей правительницы, сплотившись против чужаков.

Что-то менялось, причём не в документах, а в головах. Совет явно настраивали против меня, однако этого человека я пока не вычислил.

Вечером четвёртого дня Федот подсел ко мне в гостиной особняка и выложил свои наблюдения. Командир гвардии говорил негромко, отмечая пункты на пальцах, и голос его звучал со спокойной обстоятельностью.

— Прислуга повадилась торчать у дверей, Прохор Игнатьевич. За последние сутки я трижды застал горничную возле вашего кабинета, и каждый раз с правдоподобным предлогом вроде вытертой пыли или разбитой вазы. Один раз можно списать на совпадение, но три подряд — это уже работа. Второе дело — наш инженер. Сегодня его задержали в городе на сорок минут под предлогом сверки документов с реестром иностранных специалистов, извинились за задержку и даже угостили кофе. Сорок минут!.. За это время можно снять копии с любых бумаг, какие окажутся в его папке. И третье, последнее. За нашей машиной от резиденции Совета шёл серый Флери, номера затенены дорожной грязью избирательно, водителя ребята не разглядели. Свернул автомобиль раньше, чем мы подъехали к особняку, до поворота не дотянул квартал.

Федот хрустнул костяшками.

— Каждое событие по отдельности проходит как случайность, — заключил он. — Вместе выходит иная картина. За нами следят, причём работают профессионалы, а не любители.

Я кивнул. Мы оба понимали, что значит подобное наблюдение.

На пятый день в резиденцию принесли конверт из кремовой бумаги. Маркиз Ренар де Понтиак имел честь пригласить меня на ужин в узком кругу, без протокола, завтра к восьми вечера. Только князь, без свиты, за исключением одного сопровождающего по выбору. Сигурд годился для такого ужина лучше Василисы: его присутствие маркиз прочтёт как жест уважения, а в разговоре швед будет молчать, пока я не попрошу иного.

Дом маркиза стоял на тихой улице в старом квартале, у самой реки. Снаружи он выглядел обычным трёхэтажным особняком из светлого песчаника с коваными решётками на окнах и аккуратным фасадом в европейском стиле. Внутри оказался Париж, без единой уступки тому факту, что мы в Детройте. Паркет из французского дуба, обои в мелкую золотую решётку, пейзажи знаменитых художников в узких гостиных, тяжёлые бархатные портьеры цвета бургундского вина. Индейского в этом доме не было ничего, ни орнамента на полах, ни пера в декоре, ни бусины над дверным проёмом, словно хозяин сознательно выдавил из собственного жилища всякий намёк на половину своей крови. Последовательность такого рода редко бывает случайной, обычно она говорит громче любых деклараций, и я отметил это отдельно.

Стол накрыли в малой столовой на шестерых. Кроме нас с Сигурдом, ужинали супруга маркиза, тонкая молчаливая француженка лет тридцати пяти, его кузен, занимающий какую-то должность в торговой палате, и молодой атташе из посольства Парижа, представленный как «друг дома». Повар подал утиное конфи, жюльен из лесных грибов, телятину в соусе из мадейры. Шведский кронпринц разглядывал блюда со сдержанным интересом, пробовал немного и главным образом молчал, как я его и просил.

За закусками я повёл разговор мягко, не давая маркизу почувствовать, что я задаю вопросы. Восхитился коллекцией, вежливо уточнил происхождение пары полотен, похвалил вино. Де Понтиак расслабился, повеселел. Разговор о живописи и винах он вёл с настоящим удовольствием, не с притворным. Это был его мир, и он в нём по-настоящему жил, а не существовал.

— Мне рассказывали, вы учились в Париже, — обронил я, когда подали второе.

Маркиз оживился.

— Да, шесть лет, с пятнадцати до двадцати одного. Академия Парижского Бастиона, программа обмена между Бастионами. Для детей правящих семей это обычная практика, вы, полагаю, тоже через неё прошли в своё время.

— Увы, не довелось, — ответил я ровно. — Расскажите лучше про