Император Пограничья 23 - Евгений И. Астахов

волосы падали на плечи, а шрам на скуле в полусвете ночной лампы казался просто тенью, а не отметиной давней сабли. Люлька у изголовья кровати чуть покачивалась. Сын спал, сжав крохотный кулак у щеки. Чёрный пушок на его макушке шевельнулся, когда я подошёл.

Жена подняла на меня глаза, но не спросила, зачем, как не попросила она и остаться. Лишь уточнила тихо, чтобы не разбудить ребёнка:

— Сколько займёт?

Я сел рядом, провёл ладонью по её волосам и наклонился ближе, вдыхая их цветочный аромат.

— Не знаю, — ответил честно. — Постараюсь вернуться как можно скорее.

Ярослава накрыла мою руку своей. Ладонь у неё была тёплой и такой родной. Она ничего не стала дальше говорить. Смотрела мне в лицо долго, вбирая, как пьют воду перед дальней дорогой по степи, когда неизвестно, где будет следующий колодец.

Михаил во сне сморщил нос, причмокнул и снова затих. Я наклонился над люлькой. Сын пах молоком и слегка хмурился. Глядя на него я ощущал умиротворение и всеобъемлющую любовь.

Ярослава подошла вплотную и уткнулась лбом мне в грудь. Волосы защекотали подбородок. Я обнял её, положив одну ладонь между лопатками, другую на затылок, и простоял так, наверное, минуту, может две. Время в таких случаях меряется не минутами.

— Возвращайся целым, — выдохнула она мне в рубаху.

— Иначе не умею.

Ярослава коротко, почти беззвучно усмехнулась, и вскоре мы заснули.

* * *

Портал в Москве гудел низким басом, выдававшим запредельную нагрузку на кристаллы. Дежурный маг проверил сопроводительные бумаги, кивнул нам и подал знак оператору. Арка засветилась ровным синим, воздух по её периметру пошёл рябью. Делегация встала в очерёдности, которую мы отработали заранее. Впереди шли Федот и трое гвардейцев, Гаврила и Евсей с боков, за ними я с Василисой и Сигурдом, дальше Вахлов с Куртом, последними — ещё четверо гвардейцев. Собственный портал в Гавриловом Посаде строился по графику, но сейчас нам пришлось идти через московский, что означало уплату пошлины и лишнюю пару недружественных глаз на нашем маршруте. Я принял это как неизбежность.

Шаг в синеву отнял секунду реального времени и часа два внутреннего. Портальный переход через океан всегда давался тяжелее, чем локальный прыжок между княжествами. Так гласила информация в Эфирнете, и она полностью подтвердилась. Расстояние надавило на виски, перед глазами поплыло марево, в ушах тонко зазвенело. Когда зрение вернулось ко мне, я стоял на отполированной базальтовой площадке в высоком зале со стеклянным куполом над головой. Свет здесь был другим, непривычным для глаза, желтоватым и мягким.

Нас встречал сам маркиз.

Ренар де Понтиак оказался именно таким, как его описал Коршунов. Высокий, худощавый, лет сорока пяти, с породистыми скулами и коротко стриженной тёмной бородкой, в которой серебрились первые седые нити. На нём был костюм французского покроя, белоснежная манишка и тонкий галстук с бриллиантовой булавкой. Лицо практически, европейское, не смотря на присутствие индейской крови. Разглядеть её можно было только в разрезе глаз и в линии скул, если знать, куда смотреть. Руки держал расслабленно, но ступал с той чуть пружинистой мягкостью, которая выдаёт человека, знакомого не только с паркетом, но и с фехтованием.

— Князь Платонов, — произнёс он по-французски, слегка наклонив голову, — добро пожаловать в Детруа. Для меня честь приветствовать вас лично.

Артефакт-переводчик на моей шее тихо щёлкнул и начал транслировать по-русски, не запаздывая ни на такт. Хорошая работа.

Я поблагодарил, представил спутников. Де Понтиак отвечал ровно той мерой любезности, которую предписывал протокол для встречи владетельного князя. Ни на каплю теплее, ни на каплю холоднее. Внутренне я отметил это как первый значимый сигнал. Человек, дозирующий вежливость с точностью аптекаря, либо очень боится ошибиться, либо привык жить в среде, где ошибка стоит дорого. Впрочем, одно другого не исключало.

Взгляд маркиза задержался на Сигурде на долю секунды дольше, чем на остальных. Это тоже было понятно. Шведская кровь и осанка считывались с первого взгляда, и де Понтиак наверняка уже прикидывал, что делает северный кронпринца в моей свите.

— Позвольте пригласить вас в резиденцию, — продолжил маркиз. — По пути я буду рад показать вам часть города.

Мы вышли через высокие арочные двери наружу, и я впервые увидел Детройт.

Город раскинулся внизу с холма, на котором стояло портальное здание. Первое впечатление получилось двойственным. Слева, ближе к реке, тянулся квартал, который мог бы украсить предместья Парижа: аккуратные кварталы из светлого песчаника, черепичные крыши, бульвары с ровной шеренгой платанов, купола муниципальных зданий, шпиль собора. Справа, за излучиной, картина менялась до неузнаваемости. Там до самого горизонта уходили литейные дворы, почернелые от копоти корпуса цехов, трубы с оранжевыми языками пламени на концах, железнодорожные ветки, катушки дыма над доменными печами. Металлический звон доносился оттуда непрерывно, ровный, двухтактный, как дыхание огромного спящего зверя, и по словам сопровождающего маркиза не замолкал даже ночью.

Река рассекала город пополам, широкая, серо-стальная в зимнем свете. По ней шли баржи с рудой и брёвнами, буксиры, пассажирский катер с флагом Совета Двух Огней на мачте. Противоположный берег уходил в тонкую дымку, и где-то там заканчивался Бастион.

Архитектура ломалась на каждом перекрёстке. Рядом с французской колоннадой банковского здания тянулся длинный дом с покатой крышей и резными балками по фасаду. Орнаменты на балках складывались в фигуры зверей и птиц, мне непривычные, но читаемые по общей логике северных искусств. На соседнем квартале стояла серая громада заводского управления, а за ней — невысокая часовня с витражом святого Михаила над входом. Воздух отдавал гарью и машинным маслом, и газоны были присыпаны мелкой сажевой крупой.

Машина, длинный чёрный автомобиль с эмблемой Совета на капоте, повезла нас через мост на французскую сторону. Де Понтиак, сидевший напротив меня в салоне, с видимым удовольствием давал пояснения, показывая то здание оперы, то особняк городского казначея, то новый мост инженера Моро, построенный пять лет назад и являвшийся, по его словам, «самым элегантным в Северной Америке». Я кивал вежливо, фиксируя детали. Фамилии импрессионистов, чьи картины ждали нас на стенах резиденции, маркиз упомянул в той же интонации, что и повара, «выписанного из Лиона» специально для приёма русской делегации. Его удовольствие от демонстрации европейских признаков выглядело искренним и в то же время намеренным. Человек показывал нам ту сторону Детройта, которую сам любил и которую, видимо, хотел, чтобы полюбили и мы.

Особняк, отведённый делегации, стоял в тихом квартале для иностранных представительств. Двухэтажный, из тёсаного песчаника, с коваными решётками на окнах и небольшим зимним садом во внутреннем дворе. Внутри действительно обнаружились Моне над мраморным камином и Сислей