Команданте - Виктор Коллингвуд

— Лёд не камень, — заметила Анна Григорьевна.

— Тем лучше. Камень хотя бы не исчезает. А редкость, которая тает на глазах, всегда ценится дороже.

Баранов усмехнулся:

— Вы, граф, даже воду ухитряетесь обратить в коммерцию.

— Не воду. Впечатление. Оно стоит больше, чем настоящий товар!

Уоткинс покрутил кружку в пальцах.

— Хорошо. Допустим, король обомлеет. Как вы собираетесь довезти лёд до Гавайев?

— Вырежем крупными блоками. Сделаем двойной ящик, обложим мхом, засыплем опилками.

Анна Григорьевна кивнула:

— И старыми шкурами. Нерпа тепло держит хорошо.

Архипыч как раз принёс блюдо с рыбой и остановился у стола.

— Чего держит?

— Лёд, — объяснил я. — Повезём его Камеамеа.

Он посмотрел сначала на меня, потом на Баранова.

— Господи Иисусе! — с чувством произнес старик. — Батюшка граф уже воду за море продавать собирается!

— Не продавать, а подарить.

— Ещё лучше. Мехами обложим, опилками засыплем, а когда растает, королю пустой ящик достанется.

— Значит, сделаем так, чтобы не растаял.

— Конечно. Лёд ведь графский. Ему таять не положено!

Ефимка, убиравший пустые кружки, тихо хмыкнул.

Уоткинс всё ещё сомневался, но уже считал в уме размеры ларя и место в трюме.

— Ладно, — сказал он. — За то, чтобы ваше хитроумие не растаяло раньше льда.

Баранов поднял кружку:

— Ну, за хитроумие графа Толстого. Оно нам зерно привезло, с колошами мир устраивает. Теперь заживем!

* * *

Наутро выяснилось, что у завтрашнего дня имелись собственные планы.

Ефимка разбудил меня сразу после рассвета.

— Ваше сиятельство, колоши опять пришли.

— С мехами?

— С людьми. Двух молодых привезли. Говорят — аманаты.

К берегу вышли вместе с Барановым. Представители Каунхана уже ждали возле бат. Рядом стояли двое молодых тлинкитов в хороших накидках и медных украшениях. Оба держались мрачно. Добровольными гостями они себя явно не считали.

Тыгак выслушал старшего посла и перевёл:

— Дают этих двоих. Хотят всех своих назад.

— Всех? — переспросил Баранов.

— Женщин, детей, молодых и шесть мужчин.

— А наших людей привезли? — спросил я.

Старейшина ответил, не дожидаясь длинного перевода.

Русских у них не было. После захвата их разделили, продали другим кланам, увели далеко на материк. Где находятся женщина и двое мужчин, послы точно не знали.

— Значит, наших у них нет, а своих хотят всех, — подвёл итог Баранов. — Ловко.

Старейшина снова заговорил. Тыгак перевёл:

— Говорит: они дали аманатов. Теперь вы должны отдать всех пленных.

— Нет, — ответил я. — Женщин и детей получат. Подростков тоже. Воины останутся у нас.

Тлинкиты загудели.

— Всех! — потребовал старейшина.

— Найдёте наших людей — получите своих воинов.

— Они у других племён!

— Значит, к другим племенам и идите.

— Их не отдадут просто так!

— Тогда выкупите. Вы же их не просто так отдали? Ну вот, верните то, что взяли взамен, а обратно просите людей. «Извинения, мол, прочим, неувязочка вышла. Верните все взад!»

Наши промысловики в голос заржали. Колоши шутку не оценили: их старейшина, весь в тату и перьях орла, зло плюнул на землю и отвернулся.

— Ты можешь тут хоть океан наплевать, а ответ будет прежний — с нехорошей улыбкой произнес я. — Решайте быстрее, а то я, пожалуй, могу передумать!

Несколько минут они совещались между собой, зло поглядывая то на батареи, то на нас, то на частокол.

Наконец вождь спросил через Тыгака:

— Чем выкупать? (тут поясни что мол каких-то людей уже перекупили дальше, а каких-то возвратом прежней цены не вернуть: сделка закрыта. Надо дать хороший товар чтобы решить вопрос). Люди в глубине хотят хорошие вещи.

— Какие?

Ответ последовал сразу:

— Ружья. Порох. Свинец.

— Никаких ружей! — вмешался Баранов. — Довольно мы с ними горя хватили. Сегодня продашь ствол, завтра из него твоего же промышленного застрелят.

— А что ещё ценят? — спросил я.

Тлинкиты перечислили:

— Топоры. Ножи. Ткань. Табак. Ром.

ТОже мимо. Железо требовалось нам самим, табак принадлежал Уоткинсу, а тканей у нас было не так много.

Зато в трюме «Эбигейл» лежало шестьдесят бочек рома. Моего рома!

— Чего-чего, а выписка у меня есть, — сказал я. — Пусть везут шкуры морского бобра и котика. Получат за них ром.

Услышав слово «ром», Баранов нахмурился:

— Может, не надо? Они же, граф Фёдор Иванович меры не знают.

— Точно, — подтвердил Кусков. _ Вылакают всё разом, сукины дети, а после сами не ведают, что творят.

Тут я только руками развел.

— Господа, ну а какие варианты? Вы хотите дать им ружья?

— Нет.

— Порох?

— И думать нечего.

— Ну Значит, ром!

— А после они пьяные друг друга порежут.

— Да мне вообще пофиг. Пусть хоть в жопы друг друга… целуют. Главное своих вытащить, а там черт с ними!

Баранов хмуро кивнул. Тыгак перевёл условия.

Тлинкиты снова принялись спорить. Самое оригинальное, что они хотели получить ром сейчас — якобы для выкупа наших пленников. Я отказал.

— Хрена с два! Вы привозите нам свой товар, — хорошие шкуры — и получаете зв них ром. Хороший мех — хороший ром. Плохой мех — запах от пробки.

После долгого и нервного совещания тлинкиты согласились.

Они оставляли двух аманатов, забирали женщин, детей и подростков, обещали искать русских пленников и привезти меха. Шестеро воинов пока оставались у нас.

Условия повторили трижды — через Тыгака, Мезенцева и ещё раз для самых непонятливых. Только после этого Баранов приказал вывести пленных.

Женщин и детей отпустили. Два молодых тлинкита, привезённых вместо них в аманаты, уныло перешли на к нам и встали рядом с Тыгаком. Оба явно были знатного рода: один носил на шее медную пластину, второй — ожерелье из зубов калана.

Глядя на их расстроенный физиономии, я невольно усмехнулся.

— Передай этим субчикам, — приказал я Тыгаку, — чтобыне кисли. На цепь не посадим, кормить станем вместе со всеми. По поселению смогут ходить свободно. А вот за частокол — только с разрешения.

Тыгак перевёл. Один из аманатов что-то спросил.

— Хочет знать, заставят ли работать.

— Работать у нас никого не заставляют. Просто тех, кто не работает, хуже кормят. Сильно хуже!

Тыгак немного подумал, прежде чем переводить. Вероятно, искал щадящую формулировку, но не нашёл.

Женщин усадили в баты. Одна подошла к Моане,