Команданте - Виктор Коллингвуд

Быстро они спелись! Поняли друг друга лучше наших толмачей.

_ — Мы вернемся завтра с мехами — пообещал вождь, и каноэ тлинклитов отчалили от берега Ситки.

* * *

Весь день мы занимались разгрузкой шхуны. Особенно намаялись с огромными, неповоротливыми бочками рома. Я приказал так и оставить их на берегу, от греха подальше поручив Ефимке караулить их до утра.

Утром следующего дня, с началом прилива, тлинклиты вернулись с мехами.

Мы тут же соорудили импровизированный торг, и на расстеленной на галечном берегу циновке появились шкуры калана. Мезенцев и Тыгак одобрительно переглянулись. Даже я видел — товар отменный: тёмный, с серебристым отливом, явно дорогой мех. Выложивший мех Ттлинкит медленно провёл ладонью против шерсти, встряхнул шкуру и посмотрел на меня.

— Ведро рома, — перевёл Тыгак.

Да он охренел?

— Нет.

Тлинкит решил, что я не понял, и повторил громче.

— По частям продавать не стану, — объявил я тлинкитам. — И каждому отдельно тоже. Ром нужен вам, чтобы выкупить наших людей. Поэтому складывайтесь всем кланом. Платите мехом за целую бочку — и получаете целую бочку. Везёте её в глубь материка и меняете на русских пленников.

Тыгак перевёл, и по рядам дикарей прошло протяжное недовольное:

— У-у-у…

Один из молодых воинов показал руками, что хочет половину бочки.

— Половину налить некуда. Привезёте свой бочонок — поговорим. Пока товар продаётся так.

Тлинкиты снова загудели. Коллективная покупка им явно не нравилась — каждый хотел отдать собственную шкуру и получить собственный ром. Теперь предстояло складываться всем кланом, а после ещё и отдать ром каким-то хмырям из другого племени. Я спокойно ждал, всем видом показывая что проблемы индейцев коменданта крепости не волнуют.

. Пока они телились, решил уточнить коньюнктуру:

— Александр Андреевич, почём здесь мех закупают?

Баранов посмотрел на Кускова. Тот почесал небритую щёку:

— За добрую шкуру морского бобра и тридцать рублей дают. За скверную — смотря насколько худая. Обыкновенно — от пяти до пятнадцати!

Баранов предлагал мне за бочку рома триста рублей, но, разумеется, продавать её тлинкитам за ту же цену я не собирался.

— За баррель хочу двадцать хороших шкур морского бобра.

Тыгак перевёл, и на берегу поднялся дружный вой.

— У-у-у!

Тлинкиты размахивали руками, показывали на бочку, потом на меня. Старейшина клана даже рассмеялся, изображая, насколько безумна цена.

— Скажи им: внутри материка они продадут ром всё равно дороже. Здесь корабли иногда бывают. А в горах, может, годами ни глотка огненной воды не видали. Вы получите прибыль. Заодно выкупите наших людей. Разве плохо?

Ну, как водится, принялись торговаться.Сначала тлинкиты предложили десять хороших шкур. Я даже отвечать не стал, только скривился. Они поднялись до двенадцати и добавили несколько рваных.

Покачав головой, я сказал витиеватую фразу о том, что снисхожу к их ничтожеству и немощи, и стребовал восемнадцать хороших и четыре плохих.

Снова раздалось:

— У-у-у!

Торговались мы долго, Тыгак аж охрип. Колоши несколько раз уходили к лодкам, словно переговоры окончены, затем возвращался с новой ценой. Казалось, конца-края этому не будет.

Дело шло к полудню, мне уже захотелось пообедать, а согласия все не было. И тут мне пришла в голову коварнейшая мысль. А ведь колоши тоже наверняка голодные!

— А может, вы хотите попробовать ром? — дружелюбно осклабившись, небрежно спросил я. — А то мы мех посмотрели, а вы ром даже не понюхали…

Разумеется, предложение приняли на ура. Одну бочку повалили на бок, выбили пробку и налили немного в деревянную кружку. Старейшина понюхал, отпил, потом сделал второй глоток. Лицо сохранил невозмутимым, но глаза заметно повеселели.

Остальным тоже налили по полкружки.

После этого дело сразу пошло на лад. Индейцы разрумянились, подобрели, языки стали заплетаться. Свирепые воины оказались совсем некрепкие на алкоголь.

Вскоре сошлись на шестнадцати добрых шкурах и шести скверных.

— Скверных, но не гнилых, — уточнил я. — Рваньё и тухлятину не возьму. Весь мех положили — получили свою бочку.

Полкружки рома на нас оказались убедительнее любого толмача. Старейшина велел воинам сложить шкуры в общую груду, и те подчинились, хотя ещё долго переругивались — кто вложил больше и кому причитается большая доля.

Мех принимали вдвоём с Кусковым. Одну шкуру, гордо объявленную доброй, перевели в скверные за длинную прореху. Из другой Кусков вытряхнул ком мокрого мха — довесок для пущей солидности. Тлинкиты повозмущались для порядка, но заменили обе.

Мезенцев внёс сделку в ведомость и повторил условие — медленно, как детям:

— Бочка дана для выкупа русских людей. Вернёте их — получите своих воинов.

Старейшина важно кивнул. Так важно, что я почти поверил.

Баррель подкатили к воде по двум жердям. Шестеро воинов подняли его, уложили в середину баты — и лодка осела едва не по борта.

— Вот и славно, — сказал я. — Теперь пусть везут на материк.

Баранов не ответил. Он смотрел тлинкитам вслед, как бывалый человек смотрит на чужую затею, заранее зная счёт.

До материка был день пути на вёслах. Тлинкитов хватило на двести шагов.

Баты пристали к дальней отмели. Бочку выволокли на гальку, выбили пробку — и торжественный выкупной караван обернулся загородным пикником. Откуда-то явились деревянные чаши и ковши: у запасливых людей посуда находится быстрее совести. Сначала пили чинно, по старшинству. Потом старшинство кончилось.

Один затянул песню — протяжную, как по покойнику. Двое сцепились из-за долей; их растащили, налили обоим, и справедливость была восстановлена. Молодой воин пошёл плясать по мокрой гальке, поскользнулся и остался лежать, найдя это положение достойным. А старейшина — тот самый, что только что клялся беречь бочку для великого дела, — уже стучал ковшом по днищу, требуя ещё.

— Я говорил, — заметил Баранов. — Меры они не знают.

— Ром кончится, Александр Андреевич. А нужда в наших пленных останется.

Поплавский внутри меня только усмехнулся. Дай иному деньги на святое дело — к утру ни дела, ни денег, ни самого героя. Менялись века, страны и цвет кожи. Человек не менялся.

Отобрать бочку было нельзя. Сделка закрыта, ром ихний. Полезешь возвращать товар — похоронишь рынок раньше, чем они бочку допьют. В девяностые за такое отстреливали, и, положа руку на сердце, — за дело.

Послал Тыгака прокричать с берега три простых правила: возле частокола не пить — хотят гулять, пусть гуляют за мысом; бату с