Команданте - Виктор Коллингвуд

сделался суше, лес поредел — и на границе, где кончалась морось, началась настоящая зима. Ели и кедры стояли седые от изморози, каждая хвоинка в белой опушке, и весь лес тихо звенел, когда ветер трогал верхушки.

Тея остановилась, стянула рукавицу и потрогала ветку.

— Пух. Птица сидела?

— Иней. Это замерзшая вода.

— Вода? — она посмотрела на меня с подозрением человека, которого, конечно, уже много раз обманывали, но настолько нагло еще не пытались провести. — Вода на ветке не сидеть!

— Здешняя сидит. Ничего, привыкнешь!

Моана шла размеренно, силы берегла, на чудеса не отвлекалась. Но у первой белой поляны сдалась и она: присела, зачерпнула горсть, размяла в пальцах. Снега обе не видели ни разу в жизни.

Разумеется, я тут же слепил снежок и запустил ей пониже спины.

Да, признаю, приличному графу такое, разумеется, не к лицу. Но черт меня побери, если хоть кто-то в Ново-Архангельске считал меня приличным!

Моана взвизгнула, принцип поняла мгновенно и через минуту лупила в ответ с обеих рук. Тея держала строгий нейтралитет ровно до снежка в ухо — а дальше они воевали уже двое на одного, и одному приходилось туго. Работники, переглядываясь, посмеивались: барин, его графское сиятельство, геройски отбивший людей у англичан, нынче скачет по сугробам, как мальчишка.

Пусть переглядываются. Их дело — лед пилить, а у меня отгул.

— На снеге ещё кататься можно, — сообщил я, отряхиваясь. — Вниз, с горы.

— Как лодка? — не поверила Тея.

— Как лодка. Только волны стоят на месте.

Вскоре вышли на ледник. Он лежал в затенённой ложбине, и издали королевское чудо смахивало на замёрзшую свалку: запорошенный горб, изнутри которого время от времени доносились глухие щелчки, будто великан ворочался во сне. Зато холодом от него тянуло настоящим, зимним.Ефимка показал место, где под грязной коркой голубел старый лёд. Сняли снег, топорами сбили верхний слой, наметили прямоугольники.

— Режьте крупнее, — велел я. — Большой блок тает медленнее.

Ефимка смерил взглядом намеченный куб.

— Его, вашсясьво, и восемь человек не подымут.

Пришлось умерить аппетит до блоков на четыре-шесть человек.

В дело пошли английские полотна. Топором намечали канавку, двое плотников вели пилу, из пропила летела белая крошка. Лёд резался быстро, только скрипел так, что сводило зубы. В последнюю грань забивали клинья, блок отделялся с тяжёлым треском, под него заводили жерди и грузили на волокуши.

Одно полотно всё-таки нашло камень. Результат — три загнутых зуба.

— Баранов нас убьёт, — запричитал Ефимка.

— Ничего –ничего. Скажем, камень напал первым.

Ещё один блок сорвался с жердей и раскололся — люди едва отскочили. Крупные осколки собрали в мешки: пойдут в наш собственный ледник.

Моана с Теей поначалу было принялись помогать… пока Тея не отгрызла от осколка кусок.

— Ух ты!

Через минуту и Моана тоже грызла ледышку.

К вечеру добыли сколько нужно. Волокуши увязали, и тут выяснилось, что одна осталась почти пустой — на ней лежали только лёгкие снасти. А вниз от ледника уходил широкий снежный склон.

Тея проследила мой взгляд, поняв невысказанную мысль раньше, чем я успел открыть рот.

— Съехать можно?

— Конечно можно!

Моана с сомнением посмотрела на волокушу.

— Это не лодка.

— Тут нет волн.

— И руля нет!

— Снег есть. Остальное — лишнее.

Тея уже сидела впереди. Моана выругалась по-полинезийски и уселась между нами.

— Ехать тихо!

— Ну разумеется! А как же еще!

Работники дружно гикая, толкнули наш экипаж, и….

Сначала волокуша еле ползла, и я успел подумать, что затея не удалась. Потом склон вдруг пошел круче, и тут-то и началось!

Снег ударил в лицо. Тея завизжала, Моана закричала на меня, на середине крика начала смеяться — и дальше кричала и смеялась одновременно. Волокуша, не управляемая ничем, прыгала по кочкам, верёвка не нихрена не помогала, я тормозил пятками, и от этого нас только разворачивало. Впереди прямо по курсу из белой дымки выросла ель.

— Спасайся кто может! — заорал я, вываливаясь из волокуши набок.

Сугроб принял всех троих.

Несколько секунд над склоном стояла тишина. Потом из снега показалась голова Теи.

— Ещё!

Моана выбралась следом, набрала воздуху для отповеди — и не выдержала, рассмеялась.

— На Нуку-Хива такого нет, — сказал я, выгребая снег из-за ворота.

— На Нуку-Хива люди умный, — отрезала супруга.

Сверху к нам съехал на пятках Ефимка.

— Вашсясьво! Живы?

— Все трое.

— Слава Богу! Вот Архипыч-то огорчится!

В Ново-Архангельск мы пришли уже в сумерках. Люди промокли до нитки, одна волокуша треснула, одно пильное полотно было испорчено, у меня наливался синяк под глазом и, наверное, на боку. Моана и Тея всю дорогу обсуждали на своей смеси языков, как построить настоящие сани — я разобрал слова «доска», «верёвка» и «быстро-быстро».

Баранов ждал у складов. Осмотрел волокуши, грязный лёд, тающий снег на наших парках.

— Добыли?

— В лучшем виде!

Затем взял покалеченную пилу и побледнел.

— Камень, — с серьезным видом объяснил я. — Напал на нас первым!

Правитель посмотрел, будто я ему кинул за шиворот лопату снега.

— Вот бы он победил!

Несмотря на позднее время, люди тут же принялись грузить лед на шхуну: иначе он бы растаял тут бестолку под дождем.

Погрузку начали затемно: предрассветный холод был единственным нашим союзником. Уоткинс торопил — тёплый дождь уже обгладывал края блоков, и каждый час стоянки съедал кусок королевского подарка.

На дно ларя легли деревянные бруски — чтобы лёд не мок в собственной воде. Поверх — сухие опилки, маты из водорослей, слой мха с лишайником. Блоки очищали от грязной корки, сдирали мокрую походную обёртку и заворачивали заново, в чистый холст и сухой мох. Талями поднимали на борт, опускали в нижний трюм и укладывали плотно, как бочки у честного контрабандиста. В щели между блоками забивали осколки, засыпали опилки, прокладывали водоросли — чтобы весь груз не смёрзся в одну холодную глыбу.

Тея носила мешки с опилками и вскоре побелела с головы до ног.

— Смотри. Я старая стала, — сообщила она, тряхнув седой от древесной пыли головой.

Сверху ледяную кладку закрыли толстым слоем опилок, старыми нерпичьими и оленьими шкурами, меховыми обрезками. Внутренняя крышка, снова опилки, внешняя крышка. Слив оставили свободным — и из деревянной трубки почти сразу закапало.

Затем сверху всего этого легло сто пятьдесят каланьих шкур, принадлежащих лично мне, еще сто тридцать шкур