Диктатор 2 - Руслан Ряфатевич Агишев

— В целом, так, — кивнул Варенников.

Схема избрания была рабочей. Действительно, именно так Горбачёв и стал президентом. Год назад был принят специальный закон, в Конституцию СССР были внесены соответствующие изменения. На заседании Оперативного штаба все уже обговорили, и его члены единогласно подтвердили, что пик экономического и политического кризиса в стране пройден, и пора переходить к нормальному развитию. Его кандидатура в качестве президента СССР также была обговорена и согласована, никто из членов ГКЧП официально не выступил против. Получается, все согласились, что именно он, генерал Варенников, должен продолжить проведение дальнейших экономических и политических преобразований в стране.

— Что-то быстро, ты, Валентин, перестал мышей ловить. Поначалу взялся за дело рьяно, с огоньком, а сейчас расслабился, перестал по сторонам оглядываться, — с укором говорил Крючков. — Решил, что Бога за бороду ухватил? Хм, сразу видно, что ты, прежде всего, военный, а не аппаратчик…

Крючков и Язов понимающе переглянулись.

— Историю в Академии изучал, так ведь? Помнишь, как товарищ Сталин в 20-е годы почти всю старую ленинскую гвардию переиграл? Не помнишь? Так я напомню прошлое, а то ты в настоящем начал путаться, — ухмыльнулся старый чекист при виде недоуменного взгляда Вареникова. Тот явно не понимал, к чему был этот разговор. — Не обижайся, Валентин, и мотай на ус, а то скоро и советы не от кого будет услышать. Итак… Старая гвардия, как ты помнишь, к моменту болезни, а потом и смерти Ленина, была на самой верхушке. Каменев, Бухарин и Зиновьев контролировали весь гос аппарат, Троцкий — армию. Сталина же откровенно презирали, считая его диким горцем, который ничего не понимает в политике. Только Иосиф Виссарионович и не думал бороться в открытую, он, ведая партийной кадровой работой, просто начал ставить своих людей на все мало мальски значимые должности в партии. Через какие-то несколько лет его выдвиженцы уже составляли большинство в аппарате ВКПб, и при любом спорт или голосовании строго придерживались Сталинской линии. И понимаешь, куда я клоню?

Варенников нахмурился. Это был более чем прозрачный намёк на то, что он так и не создал полноценной управленческой команды за все время работы. Пара — тройка хороших спецов, которых он перетащил из ГРУ в правительство, была не в счет. Постоянная работа в режиме аврала привела к тому, что почти все он замкнул на себя.

— Несмотря на все твои специальные навыки, ты, Валентин, романтик чистой воды! Такими вот были большевики первой волны — в кожаных штанах в алой рубахе, с наганом в одной руке и шашкой в другой руке шли биться за счастье трудового народа, — Крючков продолжал говорить так, словно обвинял. — Не видишь, что тебя вот-вот переиграют? Ты был нужен, пока все это дерьмо разгребал, пока ломал старое. А сейчас, когда прошли первые результаты, ты уже никому не нужен. Ещё немного, и тебя сделают крайним, повесят на тебя все возможные и невозможные грехи. Чего молчишь? Понимаешь?

Варенников молчал, переваривая услышанное. Чесно говоря, и сказать в ответ было нечего. Последние месяцы оказались настолько загружены делами, всегда сверх важными, что он самого себя не помнил. Дни в его памяти сливались в одно серое невнятное событие, в котором было сложно что-то разобрать. Несмотря на жесткие решения, окраины Союза все ещё тлели. Едва ли не каждый день то в Карабахе, то в Грозном, то в Душанбе, то в Фергане вспыхивали межнациональные беспорядки, которые тут же нужно было «тушить». Продолжались забастовки на крупных предприятиях, бастующие рабочие требовали то повышения заработной платы, то политических преобразований, то колбасы в заводских магазинах. И все это нужно требовалось оперативно купировать, чтобы не разрослось ещё дальше.

— Настоящий солдат, все на себя берешь. Привык к штурму, к напору.

— Ваша правда, Владимир Александрович, я — советский офицер, и я служу стране, — выпрямился Варенников так, словно на параде. — Я так привык. И всякие там «игры» не для меня! Я буду идти вперед, пока у меня будут силы, и раздавлю любого, кто встанет на пути.

Крючков покачал головой. С осуждением сверкнул глазами Язов.

— Валентин, тебя уже переиграли, — с горечью сказал чекист, поддавшись вперед. — Пойми, здесь нахрапом не пройдешь, и тебе придется играть в эти игры. Иначе и ты, и твое дело погибнут.

Он подвинулся ближе к Варенникову, и понизил голос:

— Пусть я уже не у дел, но источники в конторе ещё остались. Валентин, мне докладывают, что тебя откровенно сливают. И это не слухи и догадки, а совершенно конкретные факты. Только за эту неделю Пуго, Павлов и Янаев вне Кремля встретились три раза, четыре раза созванивались по спецсвязи. К тому же Янаев лично общался с председателем Конституционного Суда и председателем Президиума Верховного Совета. Догадываешься, о чем шёл разговор? А поездка Павлова в Казахстан, а оттуда в Грузию и Азербайджан тебе не показалась странной? Чего он там забыл?

— Володя, ты ему ещё про наших закадычных друзей расскажи, — вдруг со своего места подал голос Язов, до этого молчааший и занятый ухой. — Расскажи, расскажи, пусть подумает.

— Да, как раз собирался, — кивнул Крючков. — Это, Валентин, еще один факт — что-то в американском посольстве зашевелились. До этого сидели тихо-тихо, как мыши под веником, а тут такую деятельность развили, что поневоле начнешь задавать вопросы. Начали проводить какие-то благотворительные приемы, странные форумы, где не протолкнуться от всяких непонятных деятелей. Неделю назад к ним сам Джордж Сорос приезжал, три дня назад у них состоялся День памяти голодомора, сегодня проводят День памяти армянского геноцида. Все это шевеление совсем неспроста, Валентин, и явно нацелено на выборы. Ты уж поверь моему опыту — тебя точно «сливают». Да, именно так, «сливают».

Он несколько раз повторил это слово, словно пробуя его на вкус.

— И если я не ошибаюсь, то скоро они начнут тебя дожимать. Как это будет, не сильно важно. Главное, ко дню выборов тебя поставят в такие условия, что ты обязательно совершишь ошибку. Ты слышишь меня, Валентин?

Варенников сидел с каменным лицом, и, казалось, все сказанное его ничуть не тронуло. Привычка диверсанта, способного днями сидеть в засаде без единого лишнего движения. Но внутри у него медленно, но неуклонно, «разгорался» гнев. И сейчас ему было больно не за себя или за эту проклятую должность и власть, а