Молодая кровь - Эдуард Павлович Поляков

— Туда, за те решётки, где скамейки! — с готовностью отозвалась дочь Вектора. — А я… я посижу тут. Или пойду поснимаю ещё?

Она послушно кивнула, но её глаза снова загорелись. Находясь здесь, в чужом мире, рядом со мной, Саманта буквально горела азартом этой «шпионской игры».

Я оставил её, пристроившуюся на бортике, и направился к скамейкам, сжимая в руке уже немного подтаявший второй рожок. Мой взгляд уже искал главную цель визита.

Обойдя сцену, я наконец увидел Ксюху.

Дочь сидела, ссутулившись и уткнувшись в телефон. Синяя кофта, знакомый до боли профиль. Она что-то яростно печатала, потом стирала, снова печатала. Будто спорила с кем-то в переписке.

Я сделал последний шаг и остановился перед ней, заслонив свет прожекторов сцены.

— Место свободно? — спросил я своим обычным голосом.

Ксюха резко подняла голову. Глаза её, полные раздражения от переписки, широко раскрылись, будто она пыталась понять, кто стоит перед ней. Она молча смотрела, изучая каждую черту, каждый знакомый и одновременно неуловимо чужой жест.

— С… парнем переписываешься? — с лёгкой усмешкой спросил я, опускаясь рядом на скамейку без приглашения. — А мы с тобой, вроде бы, ещё в восемь лет договаривались — никаких мальчиков до тридцатого года! Мы же договаривались?

Прозвище «Солнышко», которым я её всегда называл, сработало как пароль. Ксюха сначала нахмурилась, а затем робко улыбнулась, признавая во мне родного человека. Не дожидаясь ответа, я обнял её за плечи, притянул к себе и тихо, уже без всякой игры, сказал на ухо:

— И с чего ты вообще взяла, что я — не я? Откуда такие дикие мысли?

Я играл по его плану — убеждал, что это ей всё показалось. Что Мэлс — это и есть я, просто слегка «очистившийся» и взявшийся за ум.

Ксюха вынырнула из-под моего плеча, отстранилась. Взгляд её был скептическим, острым, очень взрослым.

— Это правда ты? — спросила она прямо, без обиняков.

— А кто же ещё? — я развёл руками с наигранным недоумением. — Ксюш, ты всю неделю какая-то странная!

— Говори за себя, — усмехнулась она, а затем вполне серьёзно спросила: — Тот человек, который живёт в твоей квартире и внешне выглядит как ты. Кто он?

— Ты с ума что ли сошла? — усмехнулся я. — Да я же это я!

Ксюха фыркнула, и в этом фырканье было столько моего, что меня даже взяла гордость.

— Ага, конечно. То есть мне только «показалось»? Да⁈ — перешла она в атаку. — И Марсу тоже «показалось»?

Она молодец, мысленно отметил я. В качестве аргумента, подкрепляющего свои слова, она привела самого неподкупного свидетеля. Марс — семейный пёс, помесь овчарки с кем-то ещё, огромный лохматый добряк. Видимо, при переезде от мамы к папе Ксюха прихватила пса с собой.

— А что с Марсом не так? — с видом человека, который не понимает, о чём речь, спросил я.

Лицо Ксюхи озарила хитрая, торжествующая улыбка.

— А то, что ты — обозначила она кавычки в воздухе пальцами, — всю прошлую неделю пытался с ним подружиться. Кормил с руки, чесал за ухом, пытался командовать: «Сидеть!», «Лежать!», «Ко мне!». Ты серьёзно думал, что я не пойму, что живу не с папой, а с каким-то чужим мужиком?

Тут я не сдержал короткого, глухого смешка. Вот он, прокол. Глупый, детский, но абсолютно железобетонный прокол легендарного Сумрака! Так облажаться мог только посторонний.

— Ну что, пап? — Ксюха подняла брови, добивая. — Оправдывайся!

Я покачал головой, признавая поражение. Сопротивляться было бессмысленно. Дело в том, что Марса купили для психики, как компаньона, как инструмент для прививания Ксюхе ответственности. Мы вместе выбирали ему корм, ходили с дочерью выгуливать пса. А ещё занимались дрессурой… Но самое главное — я, с полного одобрения Ксюхи, тренировал пса нестандартно. Вместо «сидеть» или «лежать» использовал абсурдные команды. Вместо «Дай лапу», например, Марс выучил команду «Фиолетовое!». Вместо «Голос!» — «Хасл, хасл, хасл!». В тот момент, семь лет назад, мне это казалось забавным.

— Ладно, — признавая её правоту, кивнул я. — Чем я ещё себя выдал?

Ксюха удовлетворённо кивнула.

— Сергей Кожугетович Шойгу, — усмехнулась она, отслеживая мою реакцию.

Тут уже я не сдержал улыбки. Команда «Сергей Кожугетович Шойгу!» для Марса означала «лежать».

— А вот, — торжествующе констатировала она. — Ты знаешь эту команду, а тот другой ты — не знает! Давай по-честному, па. Кто он такой?

Я тяжело выдохнул, осознавая, как сложно будет объяснить четырнадцатилетней дочери, что произошло со мной за эти несколько месяцев.

— Ксюш, сейчас я не могу всё объяснить, — честно сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Ты ведь веришь, что я перед тобой настоящий?

Ксюша, оценивающе прикусив губу, кивнула.

— То, что ты настоящий? Верю! А вот то, почему для тебя нормально, что твоя несовершеннолетняя дочь живёт в квартире с посторонним мужиком, — не понимаю. Ты можешь мне хотя бы намекнуть?

А Ксюха продолжила:

— Сначала я думала, ну, что у тебя женщина появилась. Смотри сам: ты взялся за ЗОЖ, в доме коньяка нет, а по утрам ты вообще бегать начал! — наслаждаясь моей реакцией, продолжала она изливать душу.

Я не торопил, наблюдая, как тает её мороженое.

— Потом начались совсем уж необъяснимые странности. Ты, ну, то есть он, называл меня только по имени — «Ксения» или «Ксюша». А Солнышком — никогда! А потом Марс окончательно убедил меня, что я не сумасшедшая.

Я слушал и внутренне гордился дочерью. Невероятная наблюдательность плюс умение надавить так, что даже оригинальный Сумрак занервничал. Если бы речь шла о ком-то из моих студентов, я бы представил её к награде или доверил бы ответственное дело Лизе Гагариной или, может, отправил под крыло сумасшедшей Апраксиной. Вся загвоздка в том, что сейчас речь о моей родной дочери.

— Хорошо, — вздохнул я, отводя взгляд куда-то в сторону сцены, где гремела музыка. — Давай начнём с другого. С чего ты вообще решила сбежать от мамы? Тебя кто-то обидел?

— Обидел? Нет, конечно! — замотала она головой. — Блин, пап, ну что ты, маму не знаешь, что ли? Вечно она со своим контролем, а тут, представляешь, я увидела, как она копается в моём телефоне!

— Она о тебе заботится, — попытался я оправдать бывшую супругу. — Тебе четырнадцать, Солнышко! А она твоя мама, ей положено волноваться.

Тут, правда, мой последний аргумент ушёл, мягко говоря, в молоко, о чём мне красноречиво сообщил взгляд Ксюхи.

— Что ты, что мама… Блин, пап, мне четырнадцать, я взрослею. У меня переходный период, но я ни разу не приходила домой пьяной. И не волнуйся, мальчика