Заложник - Дмитрий Чайка

— Эй, бедолага, посмотри сюда, — сказал я ему.

Кучер с мучительным стоном повернул башку в указанную сторону, а я резким движением добил Скира, едва не пригвоздив его к земле. Могучее тело дернулось и затихло. Мне он все равно ни к чему. Я его не запихну в карету, просто сил не хватит. Возница побледнел, задрожал мелкой дрожью, а я поднял его подбородок кончиком тесака.

— Слушай меня внимательно, мразь. Вы, конечно, ребята богатые, но такая козырная карета с решетками и наружным замком у вас должна быть одна. И ты один такой возница. Значит, ты точно знаешь, где моя жена, правда? По глазам вижу, что знаешь. Если ты отвезешь меня к ней, то останешься жив. Что ты хотел спросить? Буккон? Он умрет, не беспокойся. А тебя я свяжу и оставлю там. Клянусь Сераписом Изначальным и старыми богами своего народа, твоя смерть мне не нужна. Сейчас ты расскажешь, где она и сколько людей ее охраняют. А потом мы с тобой спрячем тела, выпряжем раненую лошадь и поедем прямо на место. Сделай так, чтобы мы доехали туда быстро. Если я вдруг почувствую, что теряю сознание, то на всякий случай разнесу из брахибола твою тупую башку.

Глава 21

Можно смеяться, а можно плакать от жалости к вечной Автократории, но тайная тюрьма для политзаключенных здесь всего одна. Подозреваю, что это ровно на одну больше, чем есть у всех остальных стран, вместе взятых. Иметь их просто нет необходимости. И специализированный воронок с конвойной командой при храме Немезиды тоже один. Нет в Автократории такого накала политической борьбы, чтобы держать больше. Тут же благодать средневековая. Народ поголовно верующий, а вольнодумцы в основном обитают в университете да в пограничных частях, где офицерский корпус укомплектован либо выслужившимися солдатами, либо совсем уж худородной знатью. Как охотно рассказал мне кучер, моя жена и дочь обитают в уютненьком каземате с толстыми стенами, с зарешеченным окошком под потолком и каменной парашей. И точно такой же каземат ждал и меня. Мы жили бы в разных крыльях, не имея возможности даже услышать крик друг друга. И мы бы не смогли выйти оттуда, потому что еду подают через кормушку в двери, а наличие канализации делает ненужным вынос ведра. Шансов сбежать — ноль, если только ты не знаешь, как собственными ногтями процарапать насквозь метровую каменную кладку. Сказку про графа Монте-Кристо не предлагать. Настолько эпичные идиоты в местной охране не служат. Здесь вообще народ отличается повышенной вменяемостью и практической сметкой.

Бок, сдавленный тугой повязкой, начинал ныть все сильнее и сильней. Кучер очень хотел жить, а потому и перевязал меня, и даже рассказывал все без утайки. То, что я голыми руками справился с самим Букконом, полностью лишило его воли к сопротивлению. Еще живой наемник лежит в карете и посвистывает дырочкой в брюхе. Я не стал его добивать, еще рассчитывал разговорить.

Я взял лошадь и одежду Скира, а волосы как смог, спрятал под головную повязку, превратив кусок тряпки в тюрбан. Тут такое иногда носят. Возница, которого звали Кикта, сидел на облучке кареты, которую тащила оставшаяся в одиночестве лошадь. Рану на его виске я кое-как промыл, но был он бледен как полотно и периодически останавливал карету, чтобы поблевать. От тряски у бедолаги начиналась головная боль, да такая, что он ехать не мог. Ведь, что ни говори, а по голове прилетело ему знатно.

— Пятеро их там, добрый господин, — бубнил кучер, в бок которого смотрел ствол пистолета, укрытый полой моего плаща. — Один всегда на башенке у ворот караулит, — продолжил он, — а трое меняют его и за узниками смотрят. Скант у них старший. Там ловчий еще живет с семьей. Жена у него и трое детишек малых.

— Ловчий? — удивился я.

— Так для охоты дом же, — непонимающе посмотрел на меня кучер. — Самого господина Деметрия дом и есть. А под ним погреба винные, холодные кладовые да комнатки для особенных гостей. Когда надо, туда людишек всяких сажают. Но так нечасто бывает. Обычно пусто там.

— И кого именно туда сажают? — спросил я, осознав, что преувеличил количество политических тюрем ровно на одну единицу. Их тут нет вообще. Погребами обходятся.

— Богохульников премерзких и вольнодумцев сажают, против священной особы умышляющих, — заученно ответил кучер и осекся, заметив мою ехидную усмешку. Грудной ребенок двух недель от роду на вольнодумца не тянул точно. Кучер вдруг смутился, понимая, что глупость сморозил.

— Значит так, как там тебя… — сказал я. — Кикта? Тоже из сиканов, что ли? Мы сейчас заедем в ворота, и ты будешь вести себя как ни в чем не бывало. Если все пройдет как задумано, я тебе аккуратно пущу кровь, разобью морду и свяжу. Так тебе ничего не сделают. Покажешь рану на голове и соврешь, что без сознания пролежал. Остальных я убью.

— А ловчего с семьей тоже убьешь? — глухим, безнадежным голосом спросил кучер. — Там ведь старшей девчушке лет десять всего. Остальным и того меньше.

— Спятил, что ли? — я даже обиделся. — Я воин, а не душегуб.

— Хорошо, — сказал вдруг кучер, но никакой радости в его голосе я не услышал. — Почти приехали. Вон уже, за тем поворотом дом будет. Помни, ты клятву дал. Если убьешь меня, страдать тебе в вечной тьме до второго пришествия Энея Сераписа. У меня ведь тоже дети малые есть. Пропадут они без меня.

— А ты рот держи на замке, — зло оскалился я. — Тогда я тебя не убью. Страдалец хренов. Сколько ты людей на встречу со смертью отвез? Сам, наверное, уже не помнишь?

— Я богине служу, — неожиданно подбоченился бледный как полотно кучер. — Я праведник, и на последнем суде сердце мое легче пушинки будет. Понял? А государевым врагам место в Тартаре. И тебе тоже, варвар проклятый! Хочешь, убивай, не поеду дальше!

— Почему? — я направил на него пистолет. — Чего это ты такой смелый стал? Потому что я семью ловчего убивать отказался? Потому что девочка десяти лет покажет, кто карету в ворота провел? Боишься, что тогда на пытку тебя возьмут и всё узнают? Так, сволочь?

— Да хоть бы