Таксист из Forbes - Ник Тарасов

Пассажир ждал у входа. Парень лет двадцати семи, в сером пуховике и надвинутой на глаза шапке. На первый взгляд — абсолютно незаметный, один из тех, кого через минуту не сможешь описать следователю, даже если очень захочешь.

Он сел вперед.

— Добрый день, — сказал он, не глядя на меня, и уставился в лобовое стекло.

Я поздоровался в ответ, трогаясь с места.

Первые километры до выезда из города прошли в тишине. Я привычно обращался к интерфейсу, вглядываясь в пассажира, ожидая почувствовать стандартный набор: скуку, похмелье или, может быть, раздражение от долгого ожидания.

Но интерфейс выдал… ничего.

Это было похоже на битый пиксель на мониторе. Или на статичный шум ненастроенного телевизора. Вместо привычных цветных пятен вокруг него висела серая, абсолютно мертвая пустота. Вакуум. Ни одной эмоции.

Такое я видел впервые. Даже у спящих есть фон. Даже у покойников, наверное, остаточный фонит сильнее, чем у этого живого парня.

«Может, робот?» — усмехнулся я про себя. — «Или буддист восьмидесятого уровня, достигший нирваны в очереди за хлебом?»

Мы выехали на трассу М-2. Скорость перевалила за сотню. Колеса мерно шуршали по асфальту, пейзаж за окном слился в серо-белую полосу.

И тут началось.

Словно кто-то невидимый резко крутанул ручку громкости на полную катушку.

Вакуум рядом со мной взорвался.

Меня ослепило так, что я слегка дернулся. Интерфейс, до этого показывавший штиль, вдруг начал сходить с ума, выплевывая теги с пулеметной скоростью.

Ярко-красная вспышка. АГРЕССИЯ.

Тут же, поверх неё, ледяное синее пятно. СТРАХ.

И сразу, перекрывая всё, ядовито-зеленая зависть, смешанная с золотистой эйфорией.

Пассажир сидел неподвижно. Его лицо оставалось каменной маской. Он смотрел на дорогу пустыми глазами. Но внутри него происходила ядерная война.

Я сжал руль так, что пальцы онемели. В висках застучало. Ощущение было такое, будто я случайно подключился к чужой радиочастоте, где одновременно вещают четыре разные станции: на одной передают похоронный марш, на второй идет жесткое порно, на третьей диктор истерично орет о начале бомбардировки, а на задворках крутят мыльную оперу.

— Вы… в порядке? — осторожно спросил я, косясь на него.

Он медленно повернул голову. В его глазах я увидел странный блеск. Не живой, а стеклянный.

— Мы? — переспросил он тихо. — Да. Мы едем. Всё хорошо. Он молчит. Пока молчит.

— Кто?

— Тот, кто обычно кричит.

Он отвернулся к окну, и теги перед моими глазами пошли рябью.

АГРЕССИЯ сменилась на жалобное, детское светло-голубое свечение. ОБИДА. Словно маленького мальчика поставили в угол. Я физически почувствовал ком в горле — желание заплакать. Отчетливое и чистое.

Но через секунду поверх этого детского плача накатил холодный, стальной, безжалостный расчет. ПРЕЗРЕНИЕ. Кто-то внутри него, взрослый и циничный, смотрел на этого «ребенка» как на грязь.

«Твою ж дивизию», — подумал я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — «У парня там не просто тараканы. У него там общежитие. И похоже, сегодня день открытых дверей».

Это была не просто смена настроения. Это была смена личностей. Шизофрения? Расщепление? Я не психиатр, я с таким никогда не сталкивался ни в одной из жизней, но мой прибор, настроенный на биохимию, буквально сходил с ума, не успевая калиброваться под коктейль гормонов, который впрыскивался в кровь пассажира каждую секунду.

— Не надо туда ехать, — вдруг прошептал парень тонким, почти женским голосом. — Там холодно.

Интерфейс: СТРАХ (синий лед).

— Заткнись, тварь, — прошипел он же через мгновение, но уже басом, сжимая кулаки на коленях.

Интерфейс: ЯРОСТЬ (багровый огонь).

Затем он выпрямился, поправил шапку и абсолютно спокойным, интеллигентным тоном произнес:

— Простите. Дорога утомляет. Просто ведите машину.

Интерфейс: ХОЛОДНЫЙ КОНТРОЛЬ (серебро).

Я вжался в спинку сиденья, стараясь дышать через раз. Я пробовал поставить блок, отгородиться стеной, как учился на вокзале, но дистанция была слишком мала. Мы сидели в замкнутой капсуле, и меня накрывало осколками его внутренних разборок.

Это был какой-то сюрреалистичный концерт. Я вез не одного человека, а целый парламент, где депутаты начали драку прямо на трибуне. Один плакал, второй хотел убивать, третий пытался вести протокол заседания, а четвертый просто истерически хохотал где-то на галерке. И все эти эмоции пролетали сквозь меня.

Я чувствовал, как меня самого начинает трясти. То мне хотелось остановить машину и вышвырнуть его в сугроб, то вдруг накатывала волна дикой жалости и желания погладить его по голове.

«Держись, Макс. Не твоя война. Ты просто такси. Ты просто везешь оболочку. Лишь бы быстрее всё это закончилось».

Остаток пути до Тулы я ехал, вцепившись в баранку, как утопающий в спасательный круг. Я включил радио погромче, пытаясь забить этот ментальный шум попсой, но помогало слабо.

Когда мы наконец затормозили на улице Октябрьской, я выдохнул так шумно, что запотело лобовое стекло.

— Приехали, — сказал я, стараясь не смотреть на него.

Парень молча протянул купюры. Его рука на секунду коснулась моей.

Удар током.

Вспышка: темный подвал, запах сырости, крик «Не трогай!» и вкус крови во рту.

Я отдернул руку, роняя деньги на коврик.

«Боже, что у него в голове⁈», — подумал я.

— Сдачи не надо, — сказал он своим «интеллигентным» голосом, открыл дверь и вышел.

Как только дверь захлопнулась, в салоне наступила звенящая тишина. Словно выключили турбину самолета.

Я сидел, глядя, как его фигура растворяется в толпе прохожих. Вокруг него по-прежнему пульсировало разноцветное марево, но теперь оно было далеко.

— Ну и работенка у тебя, Гена, — пробормотал я, пряча деньги в карман. — Я думал, это у меня проблемы с головой, когда я с тобой в зеркале разговариваю. А у людей вон — целые коммуналки внутри черепушки.

Я вышел из машины, подышал морозным воздухом, избавляясь от остаточного фона безумия. Нужно было переключиться.

Следующая точка — Дубки.

* * *

Дорога до деревни заняла минут сорок. Я свернул с трассы на проселочную, где асфальт сменился плотно укатанным снегом.

Ритм сердца начал набирать обороты.

Я очень надеялся, что она не знала, что её внук Максим погиб. Да и тело официально еще не нашли.

Но я не мог точно прогнозировать действия Каспаряна.

Я остановил машину метров за пятьдесят до её дома, спрятав «Шкоду» за разросшимися кустами ивняка у замерзшей речушки. Отсюда открывался вид на знакомый бревенчатый сруб с резными наличниками.

Дом стоял. Дым из трубы шел ровным, белым столбом — значит, печь топится, дрова есть.

Я заглушил двигатель и превратился в зрение.