Таксист из Forbes - Ник Тарасов

Она по-прежнему не доставала телефон. Это было странно. Современный человек в стрессе первым делом лезет в смартфон — за дофамином, за утешением или отвлечением. Она же сидела, глядя в темноту за окном.

Я сузил фокус интерфейса, пытаясь разобраться в этой каше. Меня зацепило. Я хотел понять структуру этого шторма.

Под слоем ярости проступила ОБИДА. Горькая и ядовитая. Такую испытывают не когда теряют кошелек, а когда предают свои. Самые близкие. Тот, кто должен прикрывать спину, вонзил нож под лопатку.

Я знал этот вкус. Глухой металлический привкус на языке. Марго и Артур Каспарян угостили меня им сполна.

Но там было что-то ещё.

ЛЮБОВЬ.

Умирающая и агонизирующая, задушенная собственными руками, но все ещё живая. Она любила того, кого сейчас ненавидела. И эта смесь была самым горючим топливом на свете.

И фундамент. СТРАХ.

Не за себя. Ее личный страх давно выгорел. Это был страх за что-то большее. За дело? За ребенка? Или идею?

Она ехала на Тишинку. Старый центр. Интеллигенция, бывшие цеховики, люди с историей. Это не Рублевка с её нуворишами и не Сити с его стеклянными понтами. Это крепость.

Я смотрел на дорогу, но видел схему её души.

Эта женщина не плакала в подушку. Она не искала жилетку.

Она ехала на войну.

Милан был не отдыхом. Милан был, скорее всего, попыткой переговоров или бегством, которое не удалось. И теперь она возвращалась, чтобы дать генеральное сражение.

Мне вдруг захотелось ей что-то сказать. Что-то пустое, успокаивающее, вроде «все будет хорошо». Но внутренний голос Макса Викторова рявкнул: «Заткнись».

Таким женщинам не нужно утешение. Им нужны патроны.

Я чуть сильнее нажал на газ, плавно обходя ленивую фуру. Машина шла мягко и послушно.

Мы были похожи. Я, призрак в теле таксиста, и она, воительница в бежевом тренче. Оба преданы и сломлены, но оба чертовски злы и готовы грызть глотки.

Интерфейс продолжал транслировать её боль, но теперь я не отгораживался. Я принимал её. Эта чужая ярость странным образом резонировала с моей собственной, подпитывая её и делая острее.

До Тишинской площади оставалось сорок минут пути. Сорок минут в компании живой бомбы с часовым механизмом.

Я посмотрел в зеркало. Её глаза в темноте блеснули сухим блеском.

Витрина оставалась закрытой. Но я знал, что внутри идет переучет оружия.

Мы мчались по ночной трассе, глотая километры один за другим, но внутри салона время застыло. Валерия молчала. Я слушал шуршание шин по асфальту и пытался переварить тот коктейль, что плескался в душе моей пассажирки.

Обычно адрес называют сухо. Улица, дом, иногда подъезд. Реже добавляют ориентир: «у шлагбаума» или «где вывеска „Ароматный мир“».

Но тут сознание зацепилось, что она произнесла «Тишинская площадь» иначе.

Там не было привычного маркера «дом». Знаете это чувство, когда человек едет в свою крепость? Интерфейс сразу подсвечивает это теплыми, спокойными тонами — безопасностью, предвкушением отдыха, снятием брони. Уставший менеджер едет в Бибирево, и для него это «база».

У Валерии Тишинка фонила отторжением.

Острым и холодным, как медицинская сталь. Словно она назвала не место жительства, а адрес стоматологической клиники, где ей сейчас будут сверлить зуб без анестезии и, возможно, вырвут здоровый. Или, что еще хуже, адрес временного пристанища. Ночлежки. Места, куда едут, когда ехать больше некуда.

Подруга Катя? Мама с гиперопекой? Пустая квартира, купленная «на всякий случай», где из мебели только матрас на полу и эхо?

Я бросил взгляд в зеркало заднего вида.

Ее лицо оставалось непроницаемым. Маска Снежной Королевы сидела плотно, ни одна мышца не дрогнула. Но интерфейс не обманешь. Вокруг нее клубилась ярость пополам с брезгливостью. Она ненавидела точку назначения. Она презирала саму необходимость туда ехать.

«Не твое дело, — шепнул внутренний голос. — Она платит за „Комфорт“, а не за психотерапию. Довези и высади, забери кэш».

Но я вспомнил профессора Шульмана. Вспомнил Олю Курочкину и тот желтый свет радости Тёмы.

Иногда, чтобы система заработала правильно, нужно нарушить инструкцию.

— Вы назвали адрес так, будто не туда хотите ехать, — произнес я.

Слова повисли в воздухе. Звук собственного голоса показался мне чужим и слишком громким в этой ватной тишине салона. Я даже пальцы на руле сжал крепче, ожидая удара.

Сейчас прилетит. Ледяное «Следите за дорогой». Или высокомерное молчание, которое хуже пощечины. Или жалоба в поддержку: «Водитель нарушает личные границы».

Раз.

Два.

Три.

Тишина. Только гул мотора и свист ветра за окном.

Я уже хотел было извиниться, съехать на тему пробок или погоды, но тут она заговорила.

— Я не хочу к подруге, — голос был тихим и ровным, но маска треснула.

Это был голос не деловой женщины, ворочающей миллионами. Это был голос человека, который стоит на пепелище.

— Я хочу домой. Но дома — мой пока еще муж. С этой.

Последнее слово она не произнесла, а выплюнула, как косточку от гнилой вишни.

— Помогает ему собирать вещи. В моём доме. Который я купила. На мои деньги. Которые я заработала.

Каждое короткое предложение падало, как удар ладонью по столу. Бам. Бам. Бам.

Ритм. Я чувствовал этот ритм. Контролируемый, сжатый в пружину, но за ним стоял крик. Крик, от которого лопаются стекла.

Интерфейс полыхнул багровым. Унижение. Адская смесь собственности и поруганной территории. Женщина, в чей дом залезла другая.

Я не стал спрашивать «Куда?». Вопрос был бы глупым.

Я просто сбросил газ, посмотрел в правое зеркало и, поймав разрыв в потоке, резко крутанул руль, уходя на разворот под эстакаду. Машина накренилась, шины коротко взвизгнули — «Шкода» не «Порше», но маневр исполнила достойно.

— Что вы делаете? — в её голосе впервые прорезалось искреннее удивление. Маска окончательно слетела, обнажив растерянность.

— Везу вас домой, — ответил я, выравнивая машину в сторону центра. — К мужу. И к ней. Какой адрес?

Секундная пауза. Она смотрела на мой затылок и я чувствовал этот оценивающий взгляд. Она решала: псих я или союзник.

— Остоженка, — произнесла она. — Тринадцать дробь семь.

Тон изменился мгновенно. Исчезла жертва, которой некуда податься. Исчезла подруга с её квартирой.

Вернулась Хозяйка.

В голосе прозвенела сталь. Так отдают приказы расстрельной команде. Или объявляют войну.

— Принято, — кивнул я. — Будем через тридцать минут.

Мы снова набрали скорость. Остоженка. «Золотая миля». Самый дорогой район Москвы. Мой бывший ареал обитания. Я знал там каждый переулок, каждый ресторан. Улица Пречистенка, где