Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

Вот так. Прямо и без обиняков.

Анна Дмитриевна отпила чай, поставила чашку и несколько секунд смотрела на огонь в камине, а потом продолжила:

— Мой муж погиб при Аустерлице пять лет назад. В тот день я потеряла не только мужа. Я потеряла будущее.

Она сделала паузу. Огонь в камине отбрасывал теплые тени на ее лицо, и на мгновение я вдруг увидел в ней ту прежнюю Анну Дмитриевну, молодую и полную жизни.

— У Владимира был один очень хороший друг. Его звали Константин Андреевич Радомирский. Это был величайший ученый и маг современности. И знаете, Алексей, Владимир верил в этого человека. Не просто как в гениального изобретателя. Он верил в его идею. В то, что магия должна принадлежать не сословию, а народу. Что эфирная энергия — это не привилегия, а право. Когда Владимир погиб, я решила, что эта идея умерла вместе с ним. А потом убили и самого Радомирского. И я окончательно в этом убедилась.

Я слушал, не шевелясь.

— Пять лет, Алексей. Пять лет я жила в доме, где все напоминало о человеке, которого больше нет. Вышивала, принимала визиты, ездила в приют, раздавала деньги на благотворительность. Жила так, как живут вдовы моего круга: достойно, тихо и… совершенно бессмысленно.

Она повернулась ко мне. В ее глазах я вдруг увидел нечто, от чего перехватило дыхание. Огонь. Тихий, глубоко спрятанный, но при этом живой и жаркий.

— А потом я приехала в приют и увидела вас.

В гостиной повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в камине, да мерным тиканьем часов.

— Мальчика-сироту, — продолжила она, — который поставил диагноз моему кучеру точнее, чем выпускник Медико-хирургической академии. Который говорил со мной языком, невозможным для четырнадцатилетнего беспризорника. Который смотрел мне в глаза так, как на меня не смотрел ни один ребенок в моей жизни. Не снизу вверх, а на равных.

Я почувствовал, как напряглись мышцы спины. Она подходила к самому главному.

— Я начала наблюдать. Исподволь расспрашивала настоятеля. Он расхваливал по большей степени себя, приписывая ваши заслуги собственному попечительству. Потом поговорила с кухаркой. Та рассказала мне о пилюлях и мыле. И с каждым услышанным ответом мне становилось все… — она подыскивала слово, — … страшнее.

— Страшнее? — переспросил я.

— Да. Потому что я узнавала.

Она произнесла это тихо. Почти шепотом.

— Я узнавала способ мышления. Манеру решать задачи. Привычку превращать любой подручный материал в инструмент. Стремление помогать не просто из жалости, а из расчета, но расчета, за которым всегда стоит не собственный интерес, а нечто большее.

Она на миг замолчала, а потом выдала вердикт:

— Вы напомнили мне Константина Радомирского, Алексей.

Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец.

— Не внешне, не буквально. Но… — Она запнулась, подыскивая нужные слова. — Именно так работал его ум. Так он подходил к людям. Так он строил свои маленькие системы. И каждая из них работала, потому что за ней стояло абсолютное понимание того, как устроен этот мир.

Она подняла руку, предупреждая мой ответ.

— Я не безумна. Я не утверждаю, что вы — это он. Такие вещи невозможны. Я уверена в этом. — Она снова на секунду запнулась. — Или, по крайней мере, была уверена до недавнего времени.

Я сидел неподвижно, поддерживая на лице выражение спокойного внимания. Внутри сконцентрировалась ледяная собранность. Один неверный жест, одно лишнее слово, и все рухнет. Или, напротив, выстроится в новую конфигурацию, которую я пока не в силах просчитать.

— Анна Дмитриевна, — произнес я медленно, тщательно подбирая каждое слово, — я не могу подтвердить ваши догадки. Но и опровергать не буду. Единственное, что я могу сказать: ваш муж и Константин Радомирский верили в правильные вещи. И эти вещи не умерли вместе с ними.

Она долго на меня смотрела. Потом понимающе кивнула.

— Именно поэтому я и бросилась вас спасать, — сказала она. — Не из-за обещания Дарье. Не из-за какого-то там нереализованного материнского инстинкта, которого мне, бездетной вдове, якобы не хватает.

Голос ее окреп.

— Я сделала это, потому что впервые за пять лет увидела в вас то, что видела в Константине и в своем муже. Искру, способную разжечь настоящее пламя. Возможность, что их идея, их общая идея о мире, где магия принадлежит всем, не погибла окончательно.

Она наклонилась вперед.

— Я потеряла мужа. Потеряла его друга. Потеряла надежду. И вдруг — вы. Вы, со всеми вашими невозможными знаниями и нестандартными решениями. Пожертвовать всем ради больной девочки, когда разумнее было оступиться, остаться в тени и продолжить работать. На такое немногие способны. Именно так поступил бы Константин. Именно это сделал бы Владимир.

Она решительно выпрямилась в кресле.

— Позволить Синклиту уничтожить это? Стерилизовать и отправить на рудники? Единственный проблеск надежды, который у меня появился за пять долгих лет? — Голос ее стал жестким. — Нет. Не позволю. Даже если для этого придется поставить на кон собственную репутацию и все, что у меня осталось.

Кажется, сам воздух и окружающий эфир зазвенели от слов графини.

Я молчал. Мне нечего было добавить к услышанному. Любая фраза прозвучала бы банально или, что еще хуже, фальшиво. Вместо этого я просто встал, подошел к ее креслу и коротко, по-военному четко, поклонился. В прошлой жизни я весьма нечасто использовал этот поклон, приветствуя им людей, заслуживших мое высочайшее уважение.

Графиня почувствовала разницу с обычным поклоном. Я увидел это по тому, как на долю секунды расширились ее зрачки. Но она не произнесла ни слова. Просто приняла мой внезапный жест с достоинством женщины, привыкшей к определенному обращению. К обращению, которого четырнадцатилетний приютский мальчик не мог знать по определению.

Я вернулся в кресло. Теперь между нами установилось молчание иного рода, не напряженное и не выжидающее, а рабочее. Молчание двух людей, которые пришли к негласному соглашению и теперь готовились обсуждать практические вопросы.

— Полагаю, нам следует поговорить о том, что делать дальше, — сказал я.

— Полагаю, следует, — согласилась графиня. — Но сперва я хочу, чтобы вы поняли масштаб того, что произошло сегодня.

Она достала из папки еще несколько листов. Это были записи, сделанные рукой адвоката Виленского. Ровные строчки, пронумерованные пункты, аккуратные пометки на полях.

— Фаддей Аркадьевич составил для меня краткую справку о возможных последствиях.

Анна Дмитриевна внимательно посмотрела на меня.