Большая птица не плачет - Татьяна Николаева

— Как-то раз ты поцеловал меня, когда подумал, что я заснула, — проговорила она, прикоснувшись ладонью к его небритой щеке. — Я нарочно не просыпалась, чтобы ты думал, что я не знаю. И с тех пор ты целуешь меня каждую ночь, когда думаешь, что я сплю. А я все знаю.

Он смущенно усмехнулся и покачал головой. Рано или поздно это должно было произойти… Кто-то из них бы не выдержал и либо зашел дальше, либо оборвал эту тонкую, едва уловимую нить возникшей между ними связи. Обхватив ее голову ладонями, он заправил ей за ухо огненную прядь и пристально вгляделся в глаза, словно надеясь, что они выдадут все то, что вслух она не сказала.

— Я не могу ответить тебе взаимностью. Такие, как я, со временем сами превращаются в камень. Ты молодая, красивая… И заслуживаешь большего. Того, кто точно так же сможет тебя любить.

— В нашем мире иногда и право на жизнь надо заслужить, — возразила она, старательно скрывая за тихим шепотом дрожь в голосе. — И если Небеса позволили нам выбирать не долгом, а сердцем, то это мой выбор, а не долг и не плата за твою доброту. Твоей силы хватит на мою слабость. Моей любви хватит на нас двоих.

— Знаешь, я думал, что не смогу больше полюбить, — тихо проговорил он, медленно гладя ее волосы и задумчиво глядя вдаль. — С тех пор, как птицы унесли мою Гюзель, прошло пятнадцать лет. У меня остались дети, которых мне пришлось растить самому. Я уже тогда знал, что дар отнимает чувства, но хотел, чтобы дети знали меня хорошим отцом. Я не знал, как правильно, но видел, как иные себя вели: кто дочку на плечах катает и плетет ей косы, кто сына учит стрелять из лука и сажает на коня, кто умеет воспитывать без плетей и криков. Это была разная любовь, и я подсматривал у тех, кто умеет. Дети долго ничего не знали, а когда сын вырос и я понял, что ему дар камня не передался, то признался ему во всем. В том, что все это время я их обманывал. Вместо настоящей любви показывал им то, что считал любовью. Я ожидал, что сын обидится, он ведь у меня такой, вспыльчивый, хотя и отходчивый. Но он тогда удивил меня.

— Что он сделал?

— Поклонился, — в его голосе снова промелькнуло изумление, будто тот случай удивлял его до сих пор. — Он поклонился мне и сказал, что это была самая большая любовь, которую я только мог им дать.

— Нужна и вправду очень большая любовь, чтобы сделать невозможное.

— И с тобой произошло то же самое, — негромко добавил он, помолчав.

— Со мной? — удивилась она.

— С нами обоими. Когда я впервые увидел тебя, там, на горной дороге, то не смог пройти мимо. А потом… ты осталась со мной рядом, потому что тебе нужна была защита, а я мог тебя защитить. Но ты сама давала мне очень многое. Ты позволила мне снова о ком-то заботиться, беспокоиться. Ждать вечера, чтобы увидеть. Ждать утра, чтобы увидеть снова. И снова почувствовать себя живым. Ты дала мне вторую жизнь, птичка. И кто еще из нас остался в долгу?

Он усмехнулся. Она обернулась; в золотистом вечернем сумраке и тихом мерцании звезд ее глаза сверкали ярче его драгоценных камней.

— Не стоит, — тихо произнесла она, взяла его за руки и почувствовала, как ласковой нежностью отзываются его ладони на ее прикосновение. — Ты сделал то, что сделал, потому что так велело твое сердце. Я не ждала любви… и ты не ждал благодарности.

— О нас ходят разные слухи. То, что ты, такая юная и красивая, и я… а ведь между нами столько лет, сколько сейчас моей дочери. Не боишься, что в них есть доля правды?

Она помолчала. Натянула на палец вьющуюся рыжую прядь. А потом подняла глаза и тихо сказала:

— Так пускай станут правдой.

Еще мгновение он смотрел на нее, боясь поверить и все-таки веря, а потом наклонился и поцеловал — так осторожно и бережно, будто впервые в жизни прикасался к женщине. Она прикоснулась к его груди, отвечая на поцелуй мягко и ласково, вытянула из прически деревянную палочку, и дивный огненный водопад окутал всю ее стройную фигурку до пояса. Ему даже на миг показалось, что он обожжется, но густые локоны цвета сверкающей меди скользили сквозь пальцы прохладным шелком и струились по ее спине пылающим водопадом.

— Ты уверена? — спросил он. — Я не вынесу чувства вины перед тобой.

Вместо ответа она снова прильнула к его губам поцелуем, далеким от невинной благодарности. Подхватив ее на руки, он задул все свечи, кроме одной, и длинные тени на бамбуковых стенах сплелись в единый ночной покров.

В старом доме пахло дорожной пылью, полынью и пеплом. Простое льняное платье оставило на складках воспоминания о сильных и нежных руках, что долго не могли справиться с замысловатым узелком на поясе, обнаженная спина утонула в мягких шкурах, что заменяли постель. Он сам расстегнул пуговку на рубашке, все остальное позволяя ей сделать самой, и, ощущая, как мнется в руках мягкая ткань, теплая от чужого тела, она любовалась его неловкостью, скованностью, словно он впервые видел женщину так близко, рядом с собой.

Однако, несмотря на давно ослабшие чувства, руки помнили все прекрасно. Жесткие и теплые ладони касались ее тела так нежно и бережно, словно боялись поломать, он любовался каждым изгибом, каждой золотистой веснушкой, которые щедро рассыпались по ее бледной коже. Он опустился напротив и, притянув ее к себе, принялся целовать острые ключицы, словно разлет крыльев у больших птиц, ямочку между ними, напряженную шею и узкие плечи, точно так же усеянные веснушками. Его сухие обветренные губы словно рассыпали по ее коже искры — так было тепло и в то же время волнительно.

От того, как резко исчезло и рассыпалось тысячей звезд сковавшее все тело напряжение, она слабо вскрикнула и крепко сжала его руки. Сердце рванулось и прыгнуло прочь, билось птицей в клетке, ломая ребра изнутри, и не хватало дыхания, и еще никогда в жизни ей так не хотелось жить.

— Больно? — испугался он, но она молча помотала головой. Не было слов, не было сил говорить.

Она точно знала: сердце могло забывать о любви, но тело все помнило