Большая птица не плачет - Татьяна Николаева

и так. И если он хотел это остановить, поспорить с природой и вырвать у судьбы еще несколько лет драгоценного, выстраданного счастья, то его желание было единственным, что могло бы заставить. Его большое желание — и ее большая нежность. Ведь не обязательно быть сильным все время должен быть только он. Черная и белая половинки священного символа переходят друг в друга, и, когда слабеет и почти исчезает одна — вторая становится ярче и сильнее, и поэтому круг никогда не останавливается, и никогда не прекращается на земле жизнь.

Свеча вскоре погасла, фитиль утонул, но глаза успели привыкнуть к темноте, и так только сильнее стали ощущения на кончиках пальцев. Завтра снова будет больно, будет тревожно и страшно, но сегодня, пока не проникли сквозь бамбук лучи горного солнца, — сегодня им будет хорошо.

Они лежали рядом, головой к голове, и жесткие черные пряди путались с мягкими рыжими локонами, и первые лучи рассвета прошли через стены насквозь, выхватив из темноты пыльный воздух, сверкающие заготовки из драгоценных камней, остро отточенные лезвия инструментов. Он лежал с закрытыми глазами, закинув одну руку за голову и сунув в рот сухую травинку, — осторожно выскользнув из-под его расслабленной руки, она натянула платье, заколола волосы деревянной шпилькой, плеснула в лицо холодной водой из ковша. Кончики пальцев приятно немели, помня каждое прикосновение. И губы горели от поцелуев.

Она свернулась клубочком рядом с ним и еще долго смотрела, как травинка щекочет жесткие усы щеточкой, как солнце золотит светлые выгоревшие ресницы. Стояла такая тишина, что не было слышно даже размеренного дыхания; она ненароком шмыгнула носом, вытирая мокрую дорожку со щеки, и он сразу же проснулся. Протер лицо холодными ладонями, щурясь от проникшего в щели солнца, и приподнялся на локте:

— Ты плачешь? — в его мягком хрипловатом голосе послышалась неподдельная тревога. — Моя хорошая!..

Она хотела сказать, что все в порядке, что это случайно и вообще у нее просто от сухой травы засвербило в носу, но слова застряли колючим комом в горле, когда он обнял ее и крепко прижал к себе. Уткнувшись ему в грудь, она всхлипнула и разрыдалась, прикусывая губы и задыхаясь от слез. Цепляясь за его руки, так нежно и бережно обнимающие ее, она думала только о том, как счастливы они сегодня и как мало им отмерено этого хрупкого счастья и обманчивого покоя. В чужой стране, на чужой земле, два одиноких сердца бились друг другу в такт, но надолго ли?

Он мягко отстранился. Взяв ее за подбородок, приподнял кверху заплаканное лицо и тыльной стороной ладони принялся стирать мокрые дорожки с ее щек. Поцеловал по очереди уголки глаз, где рождались слезы, заправил за ухо рыжие пряди, прилипшие к мокрым щекам.

— Ты жалеешь? — тихо спросил он.

— Нет, — она улыбнулась сквозь слезы и сплела его пальцы со своими. — Совсем нет.

— Тебе стыдно, да?

— За любовь не должно быть стыдно, — снова улыбнулась она.

— Что-то не так?

— Я просто… — не сдержавшись, она снова всхлипнула и тут же размазала по щекам непрошеные слезы. — Я подумала… как мало нам надо для счастья, и как мало самого счастья.

Он не хотел ни считать время, ни думать о нем. И до тех пор, пока еще билось сердце, пока оно окончательно не стало камнем, он думал только о том, чтобы подольше тянулось это мгновение бережной, теплой и смущенной нежности — даже если это станет последним, что он почувствует.

Глава 21

Два мудрых владыки

Осень в горах проливала разноцветные краски. Склоны сперва выгорели под юго-восточным солнцем, потом сделались рыжими, плавно переходя в желтеющий лес. Лиственницы горели, как свечки, осыпая иголки под малейшим ветром, осины дрожали золотистыми листьями, и только могучие кедры по-прежнему оставались глубоко изумрудными. Рассвет приходил дольше, и дольше было холодно по утрам, и ночью оставаться на высоте стало решительно невозможно: поднимался пронизывающий ветер, в глубине низин рождалась ледяная сырость, все это встречалось, и тогда становилось совершенно невыносимо — холодный колючий воздух, влажный от первой росы мох, еще и холод от постоянной близости какой-нибудь реки.

У охотников в тайге всегда были преимущества перед теми, кого природа подобным даром не наделила. Став своими среди дикой природы, они легче выживали в тяжелых условиях, лучше справлялись без привычных удобств, теплой одежды, постели, доступной еды. Чем труднее давалась экспедиция, чем интереснее выглядел путь — тем дороже оказывались найденные камни, и порой за аметисты, топазы и хрусталь с высоты больше трех с половиной тысяч удавалось выручить почти целое состояние.

Хагат не стремился зарабатывать намного больше, чем нужно, зная, что большие деньги — это большие трудности. Он давно обнаружил одно любопытное свойство: даже самый обыкновенный камень можно наделить уникальным даром, если в него поверить самому. И тогда аметисты принесут своему владельцу просветление, сердолик позаботится о крепком здоровье, прозрачный голубой топаз, чистейший, как ледник на высоте, поможет в принятии трудных решений. Но для этого, конечно, нужно очень сильно в них поверить; скептическому сердцу не помогут никакие сказки.

Он сперва не хотел идти с Миргеном, подозрительно чувствуя большой риск, подозрения эти были столь слабыми, что он на них внимания не обратил: такое частенько случалось, если приходилось выбирать между третьей экспедицией в сезон или лишней парой недель дома, у очага, с вкусной едой и теплыми одеялами. За лето он успевал соскучиться, но чем дальше шло время, тем сильнее в четырех стенах становилось невыносимо, и он снова собирал небольшой узелок вещей и уходил. Тара давно привыкла и все понимала.

К сожалению, до Небесного престола снова дойти не удалось, но мастер отнесся к этому философски: значит, не в этот раз. Быть может, ему вообще не суждено это сделать, но и в этом нет никакой беды: на Небо нет пути живым, так может, и торопиться туда не стоит? Ему еще есть, что сделать на земле.

Ювелир шагал по узкой извилистой тропке. Подумать только, всего несколько дней назад они точно так же шли здесь, только их было пятеро, а потом и шестеро, и они вместе смеялись и молчали, разжигали костер и дружно натягивали ткань шатра, готовили ужин и в молчании стучали ложками по деревянным мискам, когда говорить не хотелось. Он не умел привязываться к людям — давно исчезло это странное чувство необходимости кого-то рядом, с вопросами выживания он прекрасно справлялся и сам, а общаться, разговаривать, помогать другому становилось все труднее. Он и сам не