Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

— Телефон прослушивается, — говорит Ковальчук.

— Поэтому передадим достаточно, чтобы он начал проверять, и недостаточно, чтобы получил документ. Сам лист увидит наш человек в Бонне. Как случайно увидел три первых.

— Слишком много случайностей, — замечает Гурьев.

— Хорошая операция, товарищ полковник, — говорит Рат, — это когда все случайности заранее числятся по ведомости.

Звоним прямо из кабинета Ковальчука. Майор сам набирает номер и держит трубку, пока на том конце соединяют. Я сижу напротив, Рат — сбоку с блокнотом, Гурьев остаётся у окна. За стеной снова поднимают полотнище и теперь командуют: «Левой! Левой!» — хотя никто никуда не идёт.

Вайс отвечает не сразу.

— Андрей Николаевич, — говорит он. — Два звонка за выходные. Я начинаю подозревать, что вы скучаете по мне.

— По хорошей партии, — отвечаю я с намеком.

— Вчерашняя партия вас не удовлетворила?

— Вчера нам не хватило одной карты, — говорю я загадкой.

Пауза получается чуть длиннее обычной.

— Мы играли не в карты, — в голосе Вайса появился интерес.

— Байер играл. Он отдал три накладные, а четвёртую оставил себе.

Рат записывает время.

— Мне ничего не известно о накладных, — говорит Вайс.

— Тогда вам будет неинтересно название «Райнверк Хандельсгезельшафт», Кёльн-Дойц.

На заднем плане у него играет радио. Диктор быстро говорит о футбольном матче, кто-то в комнате убавляет звук.

— Продолжайте, — говорит Вайс, показывая, что ему очень интересно.

Я называю номер счёта, страховой полис и старую серию измерительных головок. Но не всё сразу, между цифрами оставляю ему место записывать.

— Вы видели документ? — спрашивает он.

— Видел край документа. Байер не любит отдавать четвёртую вещь, когда за первые три уже заплатили.

— Чем заплатили вы?

— Человеком на вокзале, — решаю я все свалить на вчерашнюю просьбу Байера.

— Не вашим человеком, — уточняет Вайс.

— Вчера там вообще было мало людей, принадлежавших самим себе, — соглашаюсь с ним я.

Вайс молчит. Радио за его спиной снова прибавляют, трибуны гудят, потом звук обрывается.

— Зачем вы сообщаете все это мне?

— Потому что Байер хочет, чтобы мы понесли бумаги Рату. Вы хотите, чтобы мы решили, что бумаги придумал Байер. Рат хочет понять, кто трогает его почту. Я хочу, чтобы до четверга ваши люди не подходили к Аникину, — довольно многословно объясняю я.

— Вы политически образованный инженер, — усмехается Вайс.

— Газеты лежат в каждом киоске, прочитать может любой грамотный человек, — не спорю с ним я.

— А если четвёртого счёта не существует?

— Тогда Кёльн назвал вам свою фирму моим голосом. Это тоже стоит хорошей проверки, — мне есть, что сказать в ответ, чтобы заинтересовать Вайса.

— Вы учитесь, Андрей Николаевич, — признает Вайс.

— Плохие учителя попались. Но я стараюсь.

Он тихо смеётся.

— До четверга, говорите?

— До четверга.

— А после?

— После посмотрим на результат, — это уже общие слова.

— Разумно. Берегите себя. И не доверяйте людям, которые продают вам серебро вдвое тяжелее настоящего, — говорит напоследок Вайс.

Он вешает трубку.

Ковальчук медленно опускает аппарат.

— Понял?

— Номер переспросил только один раз, — говорит Рат. — Название фирмы не переспросил. Значит, знает.

— Или хорошо записывает.

— Одно другому не мешает.

Гурьев берёт со стола фальшивую накладную. Держит за края, читает, возвращает Рату.

— В Бонн сегодня. Без советских каналов, только вашими.

— Уйдёт через Берлин.

— И ещё. Касса живёт до четверга. Потом закрываете этот способ, независимо от результата. Байер увидел слишком много.

— Уже закрываем, — обещает Рат.

Полковник внимательно смотрит на меня.

— Вы хотели узнать цену вчерашнего поворота. Узнали?

— Пятьдесят тысяч западногерманских марок? — спрашиваю я.

— Нет. Пятьдесят тысяч — просто расход по ведомости. Настоящую цену узнают позже.

Он уходит. За дверью его сразу перехватывает Бортник и начинает объяснять необходимость лейпцигских суточных с точки зрения международной торговли. Гурьев слушает секунд десять и говорит:

— Оформляйте по фактическому времени.

— Алексей Сергеевич! — торжествующе кричит Пал Палыч в сторону Одинцова. — Товарищ полковник разрешил!

— Товарищ полковник повторил инструкцию, — доносится спокойный голос Одинцова. — Я вам тоже самое говорю!

Жизнь представительства продолжается, поэтому пятьдесят тысяч западных марок не отменяют шести восточных марок суточных.

Рат собирает накладные. Под последней лежит фотокопия страницы из записной книжки Крамера. Я видел её ночью после стройки, но тогда смотрел на фамилии и телефонные номера. Теперь майор тыкает карандашом в нижнюю строку:

W-7. 21.40. Grau.

— Что это? — спрашивает он.

— Вы мне скажите, — удивляюсь я.

— До вчерашнего вечера я считал, что номер западного телефона. После накладных проверил ещё раз. Такого кода у фирмы Крамера нет. Зато в справке о четвёртом счёте есть пометка «W-7».

Ковальчук придвигает лист.

— Grau — фамилия?

— Или серый цвет, — говорю я. — Серый костюм, серый плащ, серая папка.

— Очень помогает.

Рат тут же вынимает ещё одну бумагу — короткое наблюдение его берлинской группы. Неделю назад у служебного выхода вокзала Фридрихштрассе видели высокого мужчину в сером пальто. Он не сел в прибывший из Дрездена поезд, только подошёл к вагону, поговорил с проводником и ушёл с плоским пакетом под газетой. Через сутки старый канал людей Гелена запросил копии четырёх накладных.

— Почему его не взяли? — спрашивает Ковальчук.

— Потому что тогда не знали, что в пакете. На Фридрихштрассе каждый второй высокий, каждый третий в сером и каждый четвёртый несёт то, чего не должен. Мои люди записали его и пошли дальше работать.

— Какой вагон?

— В отчёте нет. Только W-7.

Я ещё раз посмотрел на строку. Где-то я уже слышал сегодня и семёрку, и букву W, только тогда рядом пахло вареным яйцом и контрабандным кофе.

Но мысль не даётся сразу. В коридоре падает древко, тётя Зина требует найти человека с руками, Бортник продолжает воевать за суточные. Ковальчук забирает копию книжки, Рат — накладные, и рабочий день расходится по обычным делам.

Рат уезжает по своим делам, мы ждем его возвращения, заодно ужинаем в нашем буфете. Сегодня у тети Зины биточки по-берлински и картофельное пюре.

До вечера меня возвращают на завод. Дима всё-таки добился испытания новых контактов, но теперь боится проводить его без меня. В цехе доживает смена, мастер