Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

— Чья сегодня наружка? — хочу я знать.

— Не ваша, — отвечает Рат. — Если увидите передачу, не помогаете людям её заметить. Если не увидите, не начинаете искать.

Он забирает старые заявки, оставляет схему и выходит. На площади его сразу заслоняет трамвай. Через несколько секунд я замечаю только мокрый плащ Рата возле газетного киоска, затем и он исчезает среди пассажиров.

У Ковальчука есть разрешение Гурьева, вокзальная заявка и два билета до Фридрихштрассе. Нет только командировочного листа представительства именно для меня.

По обычному порядку один его экземпляр остаётся в канцелярии, второй уходит в бухгалтерию, третий возвращается фрау Зайферт вместе с закрытой транспортной заявкой.

— Канцелярия откроется в восемь, — говорит он. — Одинцов оформит после возвращения.

— Он спросит, зачем я ездил на W-7, — понимаю я.

— Скажите про вагон.

— Про вагон он и без меня узнает, — понятно мне.

Майор снимает очки, протирает их краем шарфа и возвращает на место.

— Это пока ваше предположение. Вчера вы уже приняли одно решение на основании того, что сами выбрали. Поэтому сегодня работаете с тем, что происходит дальше.

Я беру свой ящик, перекладываю конверт во внутренний карман плаща, в кармане он тихонько лежит и даже не шевелится.

Состав подают на первый путь в семь тридцать. Маневровый тепловоз тянет вагоны медленно, сцепки по очереди ударяют друг о друга. Проводники идут вдоль платформы, сверяют номера, открывают двери и занимают позицию около них. Из почтового вагона выгружают два мешка, которые приехали не на ту станцию. Служащая требует вернуть их обратно до отправления, грузчик отвечает, что поезд уже считается берлинским и поэтому дрезденских мешков в нём быть не должно. Мешки стоят между ними, пока оба объясняют друг другу правильный порядок почтовой службы.

Седьмой вагон оказывается седьмым и без почтового. Сам вагон пахнет угольной пылью, мылом и тем самым западным кофе, которого, по всем официальным бумагам, здесь не должно быть.

Вилли Шольц ждёт нас у служебной двери. Он выше меня, рыжеватые волосы зачёсаны назад, форменная куртка застёгнута на все пуговицы. Возле нагрудного кармана ткань выцвела от часов на цепочке.

Фуражку он, видимо, надел заранее для сохранения должностного достоинства. Лет ему под шестьдесят, короткая седая борода растёт только под подбородком, живот нависает над поясом, а на левой груди форменной куртки темнеет аккуратно заштопанная прореха. Герр Зайдель тоже находится здесь, держит в руке вчерашний акт и читает его тоном прокурора:

— Две пачки кофе в бельевом шкафу.

— Их просто подбросили, — невозмутимо отвечает Вилли.

— В запертый шкаф? — поражается Зайдель.

— Значит, человек предусмотрительный, — у него на все есть свое объяснение. — Озаботился ключом заранее.

— Четыре пары чулок, — продолжает ревизор.

— Забыли пассажирки, — пожимает плечами Вилли.

— Все четыре — одного размера, — уточняет герр Зайдель

— Женщины у нас равноправные. Носят, что хотят и что достанут, — теперь Вилли улыбается во все зубы.

Зайдель закрывает глаза, с трудом переживая полученный наглый ответ.

— И еще там были апельсины, — добавляет он.

— Апельсины мои, — говорит Вилли с большим достоинством. — Купил своему ребёнку.

— У вас младшему ребёнку тридцать два года, — тут же выводит проводника на чистую воду ревизор.

— Поздно переставать быть отцом. Какой уж есть сынок, все равно ребенок, — важно отвечает проводник.

Он наконец застёгивает пуговицу на рукаве куртки и внимательно смотрит на меня.

— А это кто?

— Инженер Соболев. Проверит отопительное реле и замок шкафа. По заявке с вокзала от «Заксенверка».

— Замок работает, — тут же начинает спорить проводник.

— Именно поэтому кофе оказался внутри, — говорит Зайдель уже на взводе. — Не прикидывайтесь дураком, Шольц!

Официально я нахожусь здесь по вчерашнему требованию Шольца. Начальник вагонного участка, разбуженный Ковальчуком в половине пятого, охотно согласился прислать советского специалиста. Отопительное реле седьмого вагона действительно барахлило, а после жалобы ревизора всякая помощь выглядит весьма своевременной. Герр Зайдель внёс мою фамилию в журнал, записал время прибытия и теперь чувствует, что государство наконец начало относиться к его колеблющимся принципам серьёзно.

Неофициальная часть лежит у меня под рубашкой — плоский конверт с копией четвёртой накладной.

Ковальчук стоит на платформе, не подходя близко к вагону. Сам остаётся возле газетного киоска — человек в застёгнутом пальто, читающий вчерашнюю спортивную страницу. Рат находится где-то в составе, его людей я не вижу ни на вокзале, ни в окнах, это единственный утешительный признак утра.

— Курьера не брать, — сказал Ковальчук перед тем, как мы разошлись. — Смотрим, кому отдаст. В Берлине его подхватят люди Рата.

— Если возьмёт не тот?

— Тогда этот не тот проведёт день под наблюдением и узнает потом о себе много нового.

— Вилли в деле?

— Вилли возит приветы. Больше ему знать не положено.

Поэтому сейчас Вилли смотрит на меня с большим интересом.

— Герр Соболев? — спрашивает он.

— Да.

— Если вы снова только подожмёте контакт, до Берлина он не доживёт, — заранее довольно скептически к моим способностям относится контрабандист-проводник.

— Кто поджимал до меня?

— Вчера вокзальный электрик. Позавчера я сам. Поэтому сегодня вызвал завод.

Он показывает свою заявку, хотя моя копия лежит в кармане. Номер вагона, время и описание совпадают. Внизу появилась ещё одна строка. Шольц написал, что неисправность повторилась после включения кипятильника.

— Пассажиры остались без света? — спрашиваю я.

— В купе свет есть. У меня мигает. Пассажиры без кофе остаются, только такое они замечают быстрее.

«Вроде здесь не вагон-ресторан, кофе проводник обычного вагона не должен разносить, — понимаю я нехитрый бизнес Вилли. — Буфетчики Митропы прикрывают глаз на своего внезапного конкурента, им же проще получается, меньше возиться с тележкой между вагонами. Они сюда даже не заходят, раз вагон Вилли последний».

Вилли отпирает основную дверцу своего купе. В узком служебном отсеке помещаются откидное сиденье, бачок с водой и электрический шкаф. На крючке висит еще одна форменная фуражка, под ней сетка с двумя яблоками и свёртком в серой бумаге. Шольц снимает сетку, чтобы я мог поставить ящик.

— До отправления сорок минут, — говорит он. — За две минуты двери закрываю, даже если вы останетесь внутри.

— После ремонта проеду рядом до Фридрихштрассе. Проверю под нагрузкой, — объясняю я, почему никуда не тороплюсь сейчас.

— Тогда запишите время каждой проверки.