Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

в расстёгнутом халате закрывает журнал, двое наладчиков спорят у шкафчиков, женщина-уборщица толкает перед собой тележку с опилками. За окнами рабочие тянутся к трамвайной остановке, а мы включаем пускатель двадцать раз подряд и слушаем, как в нём сходится металл.

Контакты Байера работают. На двадцатом включении мостик ложится чисто, без малейшего дребезга.

— Хорошая вещь, — говорит Дима с уважением.

— Хорошая, — соглашаюсь я.

— Будем брать?

— Пусть Пал Палыч торгуется, — у меня есть понимание, что особо переживать по данному вопросу мне незачем.

— Он с обеда уехал к Одинцову за суточными.

— Тогда к зиме договорится.

У проходной продают мороженое из белой тележки. Очередь состоит из детей и одного сварщика в крагах. Он держит три порции, две уже текут по пальцам, поэтому кричит жене через дорогу, чтобы шла быстрее. Дима встаёт последним, спрашивает, буду ли я, не дожидается ответа покупает две. Мы едим на ходу. Мороженое пахнет ванилью и алюминиевой ложечкой, которой нет, память подсовывает вкус вместе с посудой из другой жизни.

В пансион я возвращаюсь после девяти.

Фрау Кемпе смотрит телевизор в столовой. На экране двое мужчин обсуждают будущий урожай, но звук убран, этажом выше у квартирантки спит ребёнок. Недостающая простыня уже висит на своём месте, выстиранная второй раз для немецкого полного порядка. Зайделя нет — ушёл в управление сдавать акт по седьмому вагону.

Я поднимаюсь к себе, снимаю пиджак и ложусь, но сон не приходит.

Перед глазами стоит бланк с моей ложью. Не именно подпись — подпись чужая. Не печать — печать тоже не моя. Мои там четыре строчки технического текста, масса и цена. Этого вполне хватает, чтобы стать соучастником.

В восемьдесят третьем мне положили на стол акт по оборудованию, которого склад не видел. Начальник тогда не угрожал и не уговаривал. Сказал: «Все подписали, Ремез. Не изображай сейчас единственного честного тут человека. Не делай нам стыдно».

Я все равно не подписал. Представление на должность ушло другому, а я вечером пришёл домой злой, голодный и заранее готовый объяснять Люде, почему опять оказался самым умным.

Она ничего не спросила. Поставила передо мной дымящуюся картошку, села напротив в халате с оторванной пуговицей и выслушала. Потом сказала:

— Ну и правильно. Зато спокойно спишь по ночам.

Я тогда и правда хорошо спал.

Теперь я лежу в 1972 году, в чужом молодом теле, и слушаю, как по водостоку ползёт редкая дождевая капля. Я написал фальшивый счёт, чтобы пятьдесят тысяч марок дошли до человека, которому предстоит продать или не продать свой решающий голос. Сделал подобную подделку не по приказу. И даже не могу честно сказать себе, что спасаю Брандта, ведь до четверга остаётся два дня, а между деньгами и бюллетенем всё равно помещается целая человеческая жизнь.

— Зато спишь по ночам, — говорит Люда из памяти.

— Уже нет, — отвечаю я вслух. — Спится пока плохо, дорогая.

В коридоре скрипит половица. Кто-то тяжело поднимается по лестнице, звякает ключами и тихо ругается, значит, возвращается мой второй сосед Зайдель.

W-7.

Мысль приходит не как озарение — просто две вещи, весь день лежавшие рядом, наконец соприкасаются краями.

Я тут же встаю, одеваюсь и выхожу.

Зайдель сидит на ступеньке, стягивая форменный ботинок. Возле него стоит сумка, набитая бланками. Коричневая пачка кофе исчезла, вещественное доказательство, видимо, приобщено не к протоколу, а к домашнему столу.

— Герр Зайдель, — спрашиваю я, — как у вас обозначают седьмой вагон Берлинского?

— Смотря где. В ведомости — номер состава и вагона. В депо говорят «седьмой Вилли». Почему?

— Услышал вот сегодня. W-7.

Он перестаёт возиться со шнурком.

— Это не официальное обозначение. Так пишут свои, чтобы не расписывать фамилию. Вилли всегда берёт седьмой, у него там бельевой шкаф переделан. Был переделан, — тут же поправился ревизор. — До моей проверки.

— Он завтра идёт в Берлин?

— В восемь двенадцать. Если управление после моего акта не поставит другого проводника.

— Думаете, поставит?

Зайдель думает недолго.

— Нет. Начальник смены тоже получает от Вилли кофе. Многие на вокзале что-то получают. Вилли нужен всем, с подобным нет смысла спорить. Скорее, меня уволят.

— Кто забирает у него приветы на Фридрихштрассе?

Теперь герр Зайдель смотрит на меня внимательно.

— Какие приветы?

— Семейные. Записки, фотографии. Вы утром говорили.

— По-разному. Родственники, знакомые, — Зайдель трёт переносицу. — Есть один постоянный. Высокий такой, всегда в сером. Не ездит, только подходит к вагону. Я думал, чей-то родственник. Или перекупщик дефицитов от Вилли.

— Давно?

— С зимы, наверное. Что случилось?

— Пал Палыч ищет надёжного человека для быстрой отправки документов в Берлин. Хотел понять, можно ли доверять Вилли и его нелегальной почте.

Зайдель фыркает.

— Вилли можно доверить письмо, кофе и чужую тётку. Только документ нельзя. Он его доставит, но сначала прочтёт и скажет, что конверт сам расклеился от пара. У него нет никакой совести.

Он наконец снимает ботинок, поднимается и желает мне спокойной ночи. Я отвечаю так же и возвращаюсь к себе, смотрю на часы. До отправления Берлинского остаётся десять часов.

Один человек в сером уже вынес через седьмой вагон недостающую бумагу, судя по отметке в книжке Кремера. Завтра в тот же вагон должна лечь копия нашей фальшивой четвёртой накладной — но не для Бонна, а именно для того, кто однажды уже вынул оттуда настоящий лист. Четвертую копию моей докладной. Если канал принадлежит нашей дыре, она ни за что не пропустит такой интересный груз мимо себя. Если не принадлежит — мы потеряем одно утро и немного испортим дяде Вилли торговлю.

Очень невысокая цена за проверку.

Я спускаюсь к телефону и набираю Ковальчука.

— Нашёл вашу семёрку, — говорю я, когда он отвечает. — Завтра, восемь двенадцать. Дрезден — Берлин. Седьмой вагон.

— Кто проводник?

— Дядя Вилли.

— Кто?

— Утром познакомитесь. И готовьте ещё одну четвёртую накладную.

— Зачем?

— За ней придёт высокий мужчина в сером.

Ковальчук недолго думает.

— Заберу вас в шесть утра, — говорит он.

Я встаю в половину шестого, умываюсь и выхожу из еще спящего пансионата, закрываю дверь своим ключом. Вскоре за мной приезжает Гена на «Москвиче» и везет в представительство.

Там уже все в сборе, в кабинете Гурьев, Ковальчук и Рат.

— Вторую накладную сделали, пришлось разбудить людей, — докладывает Ковальчук Гурьеву и Рату, доставая из