Укротитель Драконов VI - Ярослав Мечников

— Можешь ли ты принять взрослого дракона, который уже связан с другим человеком? Я спрашиваю о звере в чужой Нити, наследник. О живом звере при живом всаднике.

Я смотрел на неё и чувствовал, как холодеет кожа над тёплым камнем. До сих пор вопросы касались того, что уже случилось. Здесь от меня потребовали назвать предел, к которому я даже не подходил.

Я попробовал разобрать, о чём она спрашивает на самом деле. Могу ли я взять чужого дракона. У живого всадника, при живой Нити. Если сказать грубо, могу ли я его увести. Украсть. Я не знал. Ни одного из своих зверей я ни у кого не отнимал. Ни у каменного, ни у грозового, ни у малого не было своего человека, когда они пошли за мной, и каждый выбрал сам. Вставать между драконом и его человеком я ни разу не пробовал. Да и не хотел.

Перед глазами всплыл Саар-Грай у ладони Молчуна. У него Нить оборвалась со смертью Орхана. Кар-Рох пришёл из клетки, Шаэ-Раах вернулся сам. Ни один из этих случаев не давал готового ответа. Сказать уверенное «нет» значило бы выдумать удобную границу. Мне бы, скорее всего, поверили, и камешки легли бы светлее. Только через месяц или через год чей-нибудь зверь мог сам прийти ко мне, и тогда это «нет» вспомнили бы все семь очагов разом, и уже не как ошибку, а как ложь. Сегодня «нет» меня спасало. А через год та же ложь могла стоить мне дома, а то и головы: человека, который сказал Кругу, что не может увести чужого зверя, а потом увёл, второй раз судить уже не станут. Да и сегодня ложь могла не пройти. Кремень сидела неподвижно, чуть повернув ко мне белые глаза. Она слышала мои два сердца, услышит и ложь, а я вдобавок обещал ей не лгать в главном. Промолчит она или скажет при всех, я угадать не брался. Выходило, что честный ответ, сказанный осторожно, сейчас для меня безопаснее самой удобной лжи.

— Предела своих возможностей я пока не знаю, — начал я медленно. — Со зверем в живой чужой Нити я этого не делал. Если ему будет плохо и он сам потянется ко мне, я смогу ему ответить. Попробую принять его доверие и помочь. Что станет с прежней Нитью, сказать заранее я не могу.

Тишина установилась ещё до того, как я договорил. Сквор опустил левую руку к ножу и задержал у рукояти оставшиеся пальцы. Гарм-Соль потянул ворот, будто тот внезапно стал тесным. Вельда накрыла ладонью пряжку ремня на колене. Торвин смотрел на меня так тяжело, что захотелось объяснить ещё раз, подробнее, с самого начала.

За внешним кольцом зашептались, сначала в одном месте, потом сразу в нескольких. Кто-то из людей Рога шагнул ближе к своему старшему. Молодой всадник у камня Соляного Уступа оглянулся на нижний уступ, туда, где лежал его зверь, будто проверял, на месте ли тот. На меня теперь смотрели иначе, чем в начале Круга. Тогда с любопытством и подозрением, теперь словно на чужого зверя, забредшего в загон. Слов я не слышал, но понимал и так. Каждый здесь услышал в моём ответе одно: этот может увести моего.

Каждый сидящий здесь когда-то держал скорлупу, ждал первого отклика, потом годами жил рядом со зверем. Я уже знал, что оставалось после разрыва: Саар-Грай у ворот, дед, который после смерти Хан-Раха собирался тихо уйти в Ясную Степь насовсем и отложил уход только из-за меня. Теперь перед ними сидел человек, допускавший, что чужой дракон однажды потянется к нему и он примет.

— Я говорю о выборе самого зверя, — добавил я, чувствуя, как голос начинает садиться. — Заставлять его уходить от всадника я не стану.

Пряха склонила голову, принимая ответ. Большой палец снова лёг на узел. На лице у неё ничего не изменилось.

Вейр подождал, пока я замолчу, и обвёл взглядом круг.

— Вы слышали, — произнёс он негромко. — Возможность он признал сам.

Ивва долго смотрела на меня. Потом повернулась к человеку за своим камнем и велела принести чашу с голосами. Тот вынес плоскую деревянную посудину, в которой лежали небольшие светлые и тёмные камешки. Каждому старшему доставалось по два. Я слышал, как они постукивают о ладони, пока человек обходил круг. Зачем они, подсказала память мальчика: однажды он видел это со своей ступеньки у Круглого Дома, и Айра потом объяснила. Светлый камешек в чаше значит «снять сомнение», тёмный — «оставить». Каждый старший опускает один в зажатом кулаке, второй прячет, и никто не видит, какой кто положил. От этого простого стука сердце снова начало торопиться.

Кремень вытянула сухие руки к чаше и принялась ощупывать её край кончиками пальцев. Только теперь я понял, зачем слепая старуха с утра уселась у самого центра: считать камешки предстояло ей, на ощупь. Светлый от тёмного она, наверное, отличала по какой-нибудь гладкости. Возле белой выемки моего камня темнела пустая влажная отметина — место второго, который Вейр уже унёс. За нарушение кромки дом расплатился. Остался я.

Я обернулся к деду и больше не стал делать вид, что мне это не нужно. Костяные пальцы лежали поверх живых, сцепленных так крепко, что кожа побелела. Рэн стоял за его плечом и следил за человеком с голосовыми камнями. Ясень смотрел в землю. С нижнего уступа донёсся короткий гул Шаэ-Рааха, однако здесь никто даже головы не повернул.

Я пришёл отвечать и ответил на всё, что мог. Рассказал, как драконы уходили со мной, показал цену спасения Сухаря, назвал опасность на северной дороге. Теперь старшие держали в руках камни и кажется боялись, что я уведу их собственных зверей. Поправлять сказанное было поздно. Вопросы кончились, Ивва уже раздала камни, и по порядку Круга моя очередь говорить прошла.

Под курткой хрустнула промасленная ткань. Я опустил ладонь на чехол и нащупал сквозь кожу край свитка, затем твёрдую связку бирок. Полная строка Песни Начала всё ещё лежала там. Вместе с решениями, которые годами принимали без неё.

Ночью отец сказал, что этой кожей я могу начать войну, и потому всё утро я прятал её под курткой. Теперь выходило, что без неё Круг просто опустит камешки в чашу, и война всё равно начнётся, только уже из-за Сухаря и по слову Вейра. Пусть уж лучше старшие сначала услышат, по какой половине строки их детей годами отдавали за камень.

Я подвинул скамью, освобождая ногам место, поднял руку, прося у Иввы слова,