Укротитель Драконов VI - Ярослав Мечников

— Решение наше, — произнесла она. — Свою копию подниму. Читай остальные, Аррен, только дай людям услышать имя до следующего.

Первым мне попался Бран из Каменной Жилы.

Я прочёл формулу о третьей тишине, перевернул кость и назвал первый подтверждающий знак. Три косые черты.

Торвин перестал разглаживать мех на колене. Поначалу я принял это за внимание к записи, но старик сидел так неподвижно, что на следующем имени я невольно снова посмотрел на него. Мила, тоже Каменная Жила. Бирка была моложе первой, желтизна ещё не добралась до середины, и это почему-то заставило меня представить девушку, которая стояла у камня предков и слушала взрослых.

Я видел, как таких привозили в Клан. Вспомнился тесный проход у бараков, где приходилось отступать к стене, пропуская человека выше тебя по положению, и лицо Тилы, когда она училась угадывать настроение по шагам за дверью.

Я сбился, сглотнул и повторил имя Милы. Где она сейчас, я понятия не имел. Может, живёт где-нибудь под другой крышей и давно перестала вспоминать скорлупу. А может, не пережила и первой зимы, в Клане таких хоронили за бараками без всяких песен. Я выбрал думать первое, потому что иначе дальше читать бы не смог.

Бирки постепенно легли передо мной веером. У одной был надломлен угол, другую так затёрли руками, что родовой знак пришлось поворачивать к свету. Люди слушали имена. Женщина за спиной Вельды наклонилась к ней, что-то сказала в самое ухо, и Вельда коротко кивнула, продолжая смотреть на кость. На каждой записи, до которой я дошёл, первыми стояли Ветряные.

Я замолчал, наткнувшись пальцем на чёрный коготь. Знак деда стоял вторым почти на каждой бирке, которую я уже прочёл. До сих пор я называл только первый знак, три черты, и никто не спросил про второй.

Можно было так и продолжать: люди слушали имена, и порядок знаков вряд ли кто-то стал бы разглядывать. Или сказать про коготь потом, скороговоркой, когда старшие уже заговорят между собой и никто не расслышит. Я поймал себя на том, что уже всерьёз прикидываю, в какой момент правда про деда прозвучит тише всего, и мне стало противно.

— За тремя чертами на многих стоит коготь нашего дома, — сказал я, стараясь говорить так же громко. — Дед подтвердил эти решения. На моей бирке тоже.

Сзади заскрипел мех. Я повернул голову и увидел, как дед поднимается с расстеленного на нашем камне меха. Вставал он долго, опираясь живой рукой о край камня, потом шагнул вперёд, к самому краю круга, и выпрямился во весь рост. Живая рука висела вдоль тела, костяную он придерживал у пояса. На меня старик посмотрел коротко, затем перевёл глаза к Торвину.

— Мои знаки, — произнёс он. — Я ставил. Вейр пел строку, Круг слушал, потом каждый говорил своё. Я соглашался и оставлял коготь. Кожу открыл вчера, когда сын сказал, что спорить надо записью, а память оставить при себе. До вчерашнего дня мне хватало того, что помнил с голоса.

Торвин пошевелился, опустил глаза на свои ладони. За внешним кольцом заговорили сразу в нескольких местах, и Ивве пришлось поднять руку, чтобы разговор стих.

Дед постоял ещё немного, потом вернулся к нашему камню и опустился на мех, костяную руку положил поверх живой, как утром.

Я повернулся обратно, чувствуя, как под курткой прилипла к спине рубаха. Это я поднял его с камня. Стоило мне назвать коготь, и старику пришлось при семи очагах сказать, что годами ставил свой знак под чужими детьми, ни разу не заглянув в собственную кожу. Причём сказать это ему пришлось в лицо Торвину, соседу, чьи дети ушли за камень и под его знаком тоже. Дед сам дал мне связку и ночью в хранилище знал, что в ней лежит. Только ночью это было между нами, а сейчас его вину услышали все семь очагов, и вытащил её на свет я, его внук.

Старика было жалко до боли в горле, и одновременно я видел, что слова Вейра про семейный сундук рассыпались: ради выгоды никто не приносит на Круг запись, которая бьёт по его же старшему.

Светлая бирка с моим именем оставалась в ладони. За то время, пока я её держал, кость успела согреться. Я положил её последней, ближе к чаше, рядом с чёрным сланцем Вейра.

— Здесь записано, почему закрыли мою тропу, — сказал я. — Третья тишина. В коже есть право для того, кто после неё слышит Поле. Вчера я прочёл его впервые. И у меня вопрос к Кругу: когда решали эти дела, кто спрашивал отвергнутых о Поле? Где записывали их ответы?

Вейр чуть повернул голову. Я увидел это движение и добавил прежде, чем он успел заговорить:

— Ветряные держат напев, твои черты стоят первыми. Двадцать с лишним лет Круг слушает тебя. Почему продолжение сегодня пришлось петь Кремень? По какому праву людей отдавали за камень, если в Песне оставалась дорога, о которой им даже не говорили?

На последнем слове мне опять пришлось добрать воздух. Я злился на собственную грудь, на то, что вопрос, который носил всю ночь, выходил с такими паузами. Однако Вейр молчал. Он посмотрел на лежавшие передо мной бирки, затем за моё плечо, к деду, и за это время Торвин успел подняться.

Мех соскользнул с колен старшего Жилы, его подхватил человек за спиной. Торвин словно забыл о нём. Он смотрел на одну из костяных пластинок и долго двигал челюстью, прежде чем заговорить.

— Бран — мой сын, — сказал он глухо. — Копия у меня над сундуком висит. Каждый раз, когда крышку поднимаю, рукой задеваю. Знак мой на ней тоже есть. Я его ставил, Вейр. Ты помнишь, что я тогда спрашивал? Можно ли подождать ещё зиму. Ты мне Песню пропел. До пустого места во главе крыла. На том и закончил.

Вейр расправил ладонь на колене. Торвин дождался его взгляда и продолжил тем же медленным голосом:

— Сейчас я хочу услышать остальное. При мне. И хочу знать, почему тогда этого не услышал.

Сквор повернулся к Ивве; бирку её очага уже принесли обратно, и она держала её в опущенной руке.

У Вельды сошла с лица прежняя придирчивая внимательность. Она смотрела на Торвина, чуть подавшись вперёд. Я почувствовал облегчение, такое сильное, что несколько мгновений просто сидел и дышал. Получилось. Они заговорили об этом сами, теперь Вейру придётся ответить, и я успел представить, как он