Укротитель Драконов VI - Ярослав Мечников

так, будто о нашем доме заботился больше нас самих. Замешкай дед или заспорь, и у костров сегодня же сказали бы, что Громовые вцепились в вернувшегося и готовы оставить пустое место во главе, лишь бы не отдать его.

Дед забрал у Вейра эту заботу, сам назвал Ясеня и тут же потребовал ответа за другой исход, так что теперь уже Вейру приходилось говорить о том, что он отдаст при моей правоте. Я про себя одобрил. Раз уж я сам потребовал Поля, ставка должна была быть честной с обеих сторон. Ясень у деда за плечом так и не поднял глаз.

Сквор поднял беспалую руку. Тремя оставшимися пальцами он постучал себе по колену, и Ивва дала ему слово коротким кивком.

— Я своё скажу, пока вы тут наследников делите, как козий поприток, — прохрипел он, глядя на кожу в руках у Иввы. — Что завтра в мальчишке увидят, мне до завтра без надобности. А строку мне сегодня допели, и слышал я её первый раз за всю жизнь. Вот что я хочу. Чтобы с этого дня её пели целиком, до последнего слова, над каждым нашим ребёнком, кого собираются вести за камень. У Рога тоже бирки есть, имена я сейчас поднимать не стану, иначе за себя не ручаюсь. Скажу одно. Если у кого из наших после третьей тишины уши к Полю открыты, я хочу это знать ещё до камня предков. После камня мы их не находим. Ни живыми, ни костями.

Торвин добавил, что бирки прежних решений поднимет у себя, что бы завтра ни увидели во мне.

Вейр попробовал вернуть разговор к моему камню: сказал, что Круг собрался из-за одного вернувшегося и о прочих делах рассуждать сегодня рано.

Ивва дала ему закончить, разгладила ладонью край кожи и только потом подняла на него глаза.

— Строку слышали все семь огней, Вейр, — сказала она, и в её голосе впервые за день проступило что-то холодное. — Раз слышали, забыть её обратно уже не выйдет, ни у тебя, ни у меня. Кого по ней проверять и когда, решим по каждому отдельно, тут ты прав. Но половину строки Круг больше петь не будет. Кто у этих камней запоёт её укороченной, того я остановлю сама, при всех, и пусть потом объясняется перед своим очагом. Так Круг слышал.

Я слушал, опираясь локтями на колени.

Тень от Круглого Дома понемногу доползла до моих сапог, и холод добрался до ступней. В какой-то момент разговор стал отдаляться, словно старшие сидели гораздо дальше, и мне пришлось сжать край скамьи, чтобы удержаться в настоящем.

Из сказанного я всё-таки выловил главное: при подтверждённой силе моё возвращение признают по старому праву, Сухарь остаётся под крышей Громовых, а первый камень поднимает Вейр. Об опасной северной дороге говорить будут отдельно; никто у чаши не обещал, что Поле заставит исчезнуть то, что там стучало.

— И потерянного дракона тогда кладите в то же решение, — добавил Вейр, когда Ивва уже открыла рот, чтобы назвать срок. Сказал он это с ленцой и кивнул в сторону камня Жилы. — Громовые сами привели его на Круг, пешком от своих ворот, чтобы мы посмотрели, как звери сами идут к их наследнику и его людям. Довод они положили сами, так пусть он и лежит рядом с их словом. Устоит наследник в Поле, пусть серый живёт при них, слова не скажу. Не устоит, значит, и этот довод был пустым, и вернёмся к тому, о чём просит его семья. Отец погибшего три недели смотрит, как зверь сына у ворот сохнет. Хватит тянуть с ним, пусть хоть одно дело завтра закроется вместе с другим.

Я поднял голову. Саар-Грай лежал за камнем Жилы, повернув морду к внешнему кольцу. Отсюда я видел у него только глаз и часть гребня. Пока мы спорили, он всё время смотрел туда, где стоял Молчун. Я набрал воздуха, приготовившись объяснить Вейру, что судьбу живого зверя к моей проверке привязывать нельзя, но возле Торвина уже двигался человек в залатанном мехе.

— Серого на кон не ставь, — произнёс отец Орхана. Он держал ладонью застёжку на груди, как утром у ступеней, и голос у него сперва звучал глухо. — На нём мой сын летал, и ваши с Громовыми споры ему чужие. Я просил его продать, это правда, Круг помнит, я от своих слов не прячусь. Только серый моего Орхана ждёт. Что бы там завтра Громовой в Поле ни показал, ждать он от этого не перестанет. А сегодня утром он в ворота прошёл и не лёг. Три недели ложился и лежал до темноты, а сегодня прошёл, я рядом шёл и видел. Вы его хотите, как бирку, к чужому делу привязать. Не надо. Про зверя моего сына со мной говорите, отдельно, и на самого серого при этом смотрите, на него одного.

Он закончил и сразу посмотрел на Торвина, будто только теперь сообразил, что сделал.

Голоса на Круге у него не было. Здесь говорили старшие у камней, а те, кто стоял у них за спиной, молчали, и младшая ветвь Жилы уж точно была из тех, кто молчит. Торвину хватило бы одного движения руки, чтобы отправить его назад, и сказанное пропало бы, как пропадает любой крик из-за внешнего кольца.

Старший Жилы повернулся к нему, задержал взгляд на руке, сжимавшей застёжку, и кивнул. Тем самым он забрал чужие слова себе, и следом повторил их уже от своего камня.

— Жила требует оставить дело серого отдельно, — сказал он. — С этим человеком я ещё поговорю. К твоей проверке зверь отношения не имеет, Вейр.

Ивва согласилась сразу.

Я выдохнул и с удивлением обнаружил, что держу в кулаке свою бирку так крепко, что край вдавился в ладонь.

Отец Орхана отступил за Торвина. Просьбу о продаже он так и не снял, и что он ответит, когда Круг спросит его прямо, я по-прежнему не знал. Зато только что он встал за серого против Вейра, того самого, кто обещал его семье железо за продажу. И сделал это без моих уговоров.

Выходило, что утром у ступеней серый, лёгший у ног Молчуна, сказал ему больше, чем все мои слова про Железную Узду.

Проверку назначили на рассвете. Ивва назвала Гранёное Поле и велела каждому очагу определить, кто сможет войти и засвидетельствовать увиденное. Кремень сняла руки с чаши, словно закончила работу, хотя камешков так и не посчитала.

— Голоса оставьте у себя, — сказала Ивва. — До утра камень ждёт Поля. Круг