Укротитель Драконов VI - Ярослав Мечников

дед твой хвалился на весь уступ. Видно, у Мясников старую мову забывают первой. Ничего, дело наживное. Ты только скажи Кругу, сам сейчас читаешь или повторяешь то, что тебе ночью над этой кожей начитали? Разница есть. Своё слово человек держит крепко, а заученное роняет на первом же окончании.

Уши вспыхнули раньше, чем я успел хоть что-нибудь подумать. Это были уши мальчика: так у него горели уши, когда кто-нибудь из старших при всех поправлял его за столом, и тело помнило это куда лучше, чем старую мову.

Я дал жару схлынуть и только потом разобрал, что именно сделал Вейр. Одной фразой он напомнил старшим, где я провёл последние месяцы, и заодно подсунул им мысль, что строку мне вложили в рот дед с отцом. Если сейчас кинусь объяснять, что читаю сам, буду выглядеть оправдывающимся мальчишкой, а этого он и ждал. Лучше было просто прочесть строку ещё раз, медленно, выговаривая каждое окончание так, чтобы уронить было нечего. Я поднял кожу чуть выше, выпрямил спину и набрал воздуха, когда рядом заскрипел голос Кремень, потянул знакомый звук и вдруг выровнялся в напев.

Старуха пела, положив ладонь на камень возле чаши. В первом колене мелодии было что-то давно слышанное, ещё из того возраста, когда слова песни запоминаешь плохо, зато можешь мычать её себе под нос, пока возишься в снегу. У Иввы приоткрылись губы. Она провела языком по нижней, поймала движение моего взгляда и продолжила слушать. Поначалу её голос звучал так же, как всегда, старым и треснутым, как сухая ветка на ветру, и я даже успел испугаться, что сейчас над ней тоже кто-нибудь хмыкнет.

Потом трещина из голоса ушла. Звук стал низким и ровным, он шёл откуда-то из самой груди старухи, и на долгих гласных в нём появлялось дрожание, похожее на гул, которым Кар-Рох вечерами отвечал другим зверям. Красивым это пение назвать было трудно, если мерить тем, что слышал в прежней жизни, и всё же оно было красивым, по-своему, как бывает красив ветер в ущелье или треск старого льда.

По рукам у меня побежали мурашки, поднялись к затылку, и где-то под рёбрами шевельнулось то, чему я не знал имени. Оно узнавало эту песню раньше меня и раньше мальчика, будто её пели ещё тем, кто жил на этой горе за много поколений до нас. Кремень дотянула до третьей тишины, задержала звук так долго, что я перестал дышать вместе с ней, и повела дальше, в ту строку, которую я только что прочитал. Слова ложились на мелодию так легко, словно всегда в ней и лежали, просто их долго никто не доставал.

За внешним кольцом её подхватил старческий мужской голос. Хватило его на последнее слово, после которого кто-то кашлянул и прошуршал мехом. Сквор поднял голову к людям своего очага. Я смотрел на Ивву: её пальцы двигались у вышитой волны на рукаве в такт ещё звучавшей песне. Мотив явно она узнала. Может, помнила и продолжение, когда-то слышанное, только спросить сейчас было неудобно.

Кремень закончила и потёрла горло костяшкой пальца.

— Воды потом дай, Айра, — попросила она, оборачиваясь куда-то за меня. — На ветру у меня горло садится.

Вейр поднялся со своего камня. Пока он стоял ко мне боком, длинная коса закрывала часть лица, и я видел только движение тонких губ. Он подождал, пока стихнут разговоры за кругом, и обвёл сидящих долгим взглядом.

— Громовые нашли её у себя ночью, — сказал он ровно. — Утром она понадобилась их наследнику. Кожа старая, спорить не стану, и что в Песне Начала есть строки, которых на Круге не поют, тоже спорить не стану. Я спрошу другое. Кто из вас, старшие, держал эту кожу в руках до сегодняшнего утра? Кто видел её хоть раз, кроме самих Громовых?

Никто не ответил. Сквор посмотрел на Торвина, Торвин на свои колени. Гарм-Соль шевельнул плечом в меху. Ивва молчала тоже, и я догадался почему: за костяную дверь нашего хранилища чужих не пускали, туда и мальчика-то пускали только потому, что он сам находил дорогу. Тишина тянулась, и с каждым мгновением кожа у меня на коленях всё больше походила на семейную вещь, которую вынесли на общий стол в самый удобный для хозяев день.

— Я говорила, — ответила Кремень с досадой, словно он нарочно пропустил её песню мимо ушей. — Когда мальчик третью тишину получил, я в Громовом доме сидела. Сказала тогда при всех: в старой коже строка длиннее, чем её на Круге поют. Мне ответили, что старуха сказки с обрядом мешает.

— Знаю, Кремень, что ты в чужих домах много чего говоришь, — спокойно отозвался Вейр и даже слегка наклонил голову в её сторону. — Уважение к твоей памяти у Круга давнее, я его не трогаю. Только послушайте, старшие, как это выходит. Строку, которую Круг двадцать зим слышал одной, сегодня нам достают из сундука одного дома. И достают ровно в тот день, когда этому дому нужно оставить у себя наследника, а приносит её внук старшего, чьё слово как раз и оспорено. Я никого во лжи не виню. Пусть каждый очаг сам прикинет, хватит ли ему кожи из чужого сундука, чтобы переделывать то, что Круг двадцать лет слышал своими ушами.

Он сел. Смотревшие на старуху снова повернулись ко мне, и я вдруг очень ясно почувствовал, как далеко от моей скамьи стоят остальные камни. Можно было подать свиток Ивве, пусть все увидят, как засалился край, по которому поколениями водили пальцами. Вряд ли это помогло бы. В том, что кожа старая, Вейр и сам не сомневался. Он спрашивал, чья она, и тут ответить мне было нечего: кожа лежала в нашем сундуке и пришла сюда в моих руках. Чтобы старшие поверили записи, нужна была такая, какая лежит и у них самих.

Я вынул бирки. Шнурок туго врезался между пальцами, кость стукнула о край чаши, и Кремень подставила ладонь, придерживая связку, пока я освобождал узел.

— Эти записи можно сверить, — сказал я. — Копии решений Круга есть у каждого очага. Дед вчера показал, как они хранятся. Здесь имена тех, кого провели за камень после третьей тишины. На бирках можно прочитать, по какому слову им закрыли старшую тропу.

Ивва протянула руку. Я подал ближайшую бирку, и она медленно повернула её в пальцах, подставляя знаки свету. Короткая волнистая черта на кости легла рядом с такой же на её рукаве. Старшая провела большим пальцем по вырезанному имени и отдала бирку своему человеку. Тот понёс