Укротитель Драконов VI - Ярослав Мечников

Глава 10

— Вопросы закончились, Ивва, — произнёс Вейр, пока я возился с верхней застёжкой. — Наследника выслушали. Каждому дали спросить, что он хотел, даже Серая получила своё. Камни уже на руках. Если ответчик после каждого круга вопросов станет снова тянуть руку, потому что ему показалось, будто он чего-то недосказал, мы тут до следующей зимы просидим.

Он говорил, глядя на женщину у чаши, а я продолжал держать поднятую руку, хотя плечо уже начинало ныть. У Сквора кулак лежал на колене, большим пальцем вниз. Гарм-Соль вертел что-то между ладонями, потом тоже сжал пальцы. Я попробовал представить, какой камешек каждый из них выбрал, и тут же бросил: по таким лицам можно было с одинаковым успехом гадать о погоде. Ивва медлила.

Кремень хлопнула сухой ладонью по краю чаши. Удар вышел неожиданно звонким для такой маленькой руки, и разговоры за внешним кольцом оборвались на полуслове. Старуха выпрямилась, насколько позволяла сгорбленная спина, и повернула белые глаза в сторону Вейра, так точно, будто видела его лучше всех нас.

— Свидетеля зовут, пока первый голос не лёг, — сказала она громко, на всю площадку, и скрип в её голосе стал похож на треск льда под ногой. — Так на Круге было, когда твой дед ещё без штанов по гребню бегал, Вейр. Камни у всех в кулаках, в чаше у меня пусто, я пальцами слышу. Поторопился ты. Ивва, скажешь, что старуха путает?

Ивва ответила не сразу. Она посмотрела на кулаки старших, в которых так и лежали невыпущенные камни, потом на пустое дно чаши и медленно, с явной неохотой, будто ей не нравилось, что это правило вспомнила не она, покачала головой.

— Не путаешь, — сказала она негромко. — Так и есть. Пока в чаше ни одного голоса, свидетеля назвать можно.

— То-то, — удовлетворённо проскрипела Кремень и снова опустила пальцы на край чаши. — Наследник, кого звать будешь?

Про такое правило я не знал. Похоже, здесь, как в любой конторе, порядок лучше всех помнил тот, кто дольше всех в ней просидел, и сейчас это была слепая старуха у моих ног. Я опустил руку и наконец освободил застёжку. Чехол зацепился ремешком за ворот; пришлось пригнуть голову, чтобы стянуть его через плечо, и платок матери съехал к подбородку. Со стороны Соляного Уступа коротко хмыкнули. Я прижал чехол к животу, переждал, пока пальцы перестанут мелко дёргаться, и вытащил край промасленной ткани.

— Человека, который встанет и скажет за меня, у меня нет, — сказал я, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Есть запись. Кожа из хранилища нашего дома, «Песни первого крыла». Ночью мы читали её вчетвером, с дедом, отцом и Кремень. В той строке, которую Вейр пел утром, есть продолжение — я прошу сначала выслушать её.

Несколько мгновений никто не отвечал. Потом за внешним кольцом зашептались, и слово «кожа» поползло от одних губ к другим, как ползёт по толпе новость, которую никто толком не расслышал. Сквор наклонился к своему человеку и что-то спросил, не сводя глаз с моих рук. Гарм-Соль приподнял брови, отчего его лицо в меху стало похоже на удивлённую сову. Вельда посмотрела на Ивву, потом за моё плечо, туда, где стоял отец. Вейр единственный из всех не шевельнулся, только положил ладонь на колено поверх другой.

— Кожу, значит, принёс, — заметила Ивва, приглядываясь к моим рукам. — У кожи хозяин есть, и сидит он здесь, у своего камня. Старший Громовых, это из твоего дома?

Дед ответил за моей спиной, и от его ровного голоса стало чуть легче удерживать свёрток. Он назвал хранилище, сказал, на какой полке лежала кожа, и добавил, что позволил мне вынести её на Круг. Ивва дождалась, пока он закончит, затем повернулась к старшим и велела оставить голосовые камни при себе.

— Утром мы договорились, что свидетель должен быть назван, — сказала она. — Сейчас его назвали. Дадим прочесть, потом решим, что с услышанным делать. Аррен, только читай то место, ради которого поднял руку. Всю Песню мы сегодня уже выслушали по частям.

Я не сразу сообразил, что произошло. Свидетеля я представлял так, как привык в прежней жизни: человек, который пришёл и рассказал, что видел. Здесь, похоже, свидетелем считалось всё, за что кто-то готов ответить своим именем, хоть старая кожа, хоть костяная бирка. Утром Ивва отвела слово Вейра как раз потому, что за ним никто не стоял. За моей кожей стоял дед, и этого ей хватило.

Ветер подхватил свободный конец ткани и шлёпнул им по сапогу. Я попытался одновременно придержать его и развернуть кожу, свёрток скользнул по коленям, и я поймал его у земли. От резкого наклона в груди неприятно толкнулось. За спиной кто-то выдохнул сквозь зубы. Хотелось повернуться и сказать, что я держу, ничего с их древней кожей не случится, однако воздуха едва хватало на чтение. Я уложил ткань под свиток, придавил край локтем и нашёл мелкие знаки внизу.

Ночью при лампе они казались отчётливее. Теперь дневной свет ложился сбоку на засаленную поверхность, и часть черточек терялась в блеске. Я наклонил кожу к себе. Палец остановился у знакомого завитка, память мальчика подсказала звучание, и первые слова вышли почти свободно, с той протяжной гласной, которой в обычной речи я никогда не пользовался. Дальше попалось старое окончание. Я повторил его, услышал собственную ошибку и начал с предыдущего слова.

— А кто и в третью тишину слышит Поле, тому четвёртая скорлупа и пятая, если Поле его увидит при старших.

На последних словах голос сел. Я сглотнул, разглядывая строку, словно там могло появиться ещё что-нибудь, что объясняло бы, почему никто вокруг даже не шевельнулся. Кремень сидела со склонённой головой. Сквор смотрел на кожу у меня на коленях; со своего места он, конечно, различал только её край.

Тогда я посмотрел на Вейра. Он сидел так же, как весь день, руки на колене, коса ровно лежит на груди, и лицо оставалось спокойным, как вытертый ветром камень. Только опущенное веко дрогнуло и приподнялось, а здоровый глаз на миг сузился, будто старший прицелился в кожу у меня на коленях. Длилось это не дольше секунды. Потом взгляд снова стал вежливым и скучающим. Мне показалось, что строку он узнал раньше, чем я её дочитал, хотя проверить это было нечем, и я вполне мог принять за узнавание обычную досаду.

— Окончание у тебя хромает, наследник, — негромко заметил Вейр, и в голосе слышалось почти сочувствие. — Мальчишкой ты эти знаки знал,