"Фантастика 2026-85". Компиляция. Книги 1-14 - Stonegriffin

все окружающее не имеет самостоятельной ценности, а приобретает ее в зависимости от того, как ты используешь это для достижения своей цели, то ты оказываешься в очень скучном и ограниченном мире. Только ты и ресурсы, но ресурсам душу в беседе не изольешь.

Пренебрежение Хозяина в отношении остальных, самовозвышение над ними делает его предельно одиноким. Если никто тебе не ровня, то не с кем разделить бремя мысли, а мысль неразделенная задыхается в себе самой. Да, этот монстр именно оттого так словоохотлив со мною, что банально соскучился по общению. Я один, кто оппонирует ему, и потому оказался его последним собеседником. Остальные полностью подчинены, словно движущиеся манекены. Вспомнился его разговор с толпой муаорро… Вот почему тут нет решеток в дверных проемах, вот почему ему не надо следить за тем, говорят ли другие со мной. Все и так совершенно послушны. Габреоны даже покорно подошли, чтобы их съели заживо!

Император кабрасов – единственный, кого эта тварь лишила речи. И это неслучайно. Он, должно быть, дольше всех отказывался стать манекеном. Его сопротивление было не сломлено, а наказано…

– Постой! – попросил я, когда мы подошли к моей двери и он собрался уходить. – Я знаю, ты не можешь говорить. Но мне так хочется с кем-то пообщаться… Я не могу спасти тебя, а ты не можешь спасти меня, даже если бы вдруг захотел этого. Мы оба страдали, страдаем и будем здесь страдать. И все же… когда я говорю с тобой, мне немного легче. Пусть даже ты не отвечаешь. Но ты можешь! У нас принято в случае согласия кивать. Вот так. – Я показал. – Если ты сделаешь так, я пойму, что ты говоришь «да». А если вот так покачаешь головой, то это значит «нет». А если вот так пожать плечами, это значит «не знаю». Позволяет ли твоя физиология подобные телодвижения?

Он продолжал смотреть на меня непроницаемым, немигающим взглядом. И вдруг медленно, едва заметно кивнул. Это был микроскопический, но настоящий акт неповиновения! Ведь воля Хозяина заключалась в том, чтобы кабрас не разговаривал, а мы только что нарушили это! Вместе! Вышли за пределы предписанных нам функций!

– Ого! – Мне и впрямь стало легче. – Спасибо! Со мной почти никто тут не разговаривает. Я один. И ты один. Только что он убил многих близких мне людей, и от этого очень тяжело. Но ты потерял не просто многих – ты потерял всех. Тебе намного тяжелее. И ты гораздо дольше здесь. Я вижу, как он издевается надо мною, пытается подчинить. И я проигрываю раз за разом. Ты прошел этот путь намного раньше меня. Ты потерял все, и боюсь, скоро я тоже потеряю все. Сколько бы я ни думал, я не могу найти выход. Ты наверняка тоже пытался найти…

Император кабрасов опять кивнул.

– И не смог. Хотел бы я узнать, каким был твой народ. Я ученый, ксеноархеолог, это моя работа – изучать умершие цивилизации. Но Элпидофторос лишил тебя речи, так что ты даже не можешь рассказать о них… Хотел бы я знать, как ты выносишь все это, что дает тебе силы жить…

Я говорил это как риторический вопрос, но он вдруг ответил, пожав плечами: «Не знаю».

– Не знаешь! Удалось ли тебе сохранить надежду? Хотя бы маленькую, хотя бы на что-то хорошее в будущем?

Он покачал головой: «Нет».

– Понимаю. Он называет себя Убийцей Надежды. Мою надежду он пока не убил. Хотел бы я поделиться ею с тобой, но…

Император кабрасов вдруг резко развернулся и пошел в сторону телепортационной камеры.

– Прости! – крикнул я. – Пожалуйста, еще чуть-чуть! Всего один вопрос.

Он остановился и снова посмотрел на меня.

– Хочешь, я еще дам тебе сушеных фруктов с моей прародины?

Кабрас покачал головой: «Нет».

– Не понравились они тебе?

Он кивнул: «Да».

– Спасибо за честность. – Я слабо улыбнулся. – Позволь тогда обнять тебя. Так у нас принято. Делиться хотя бы теплом своего тела, раз уж не получается помочь чем-либо еще…

Он не шелохнулся. И я, поколебавшись секунду, подошел и обнял его. Он не ответил, но и не отстранился. Просто ждал. Разомкнув объятия, я сказал:

– Спасибо, что выслушал меня.

Он в последний раз кивнул и зашаркал прочь. Я смотрел ему вслед, пока кабрас не скрылся за углом. А затем я пошел в свою каюту, где, обессилев, рухнул на ложе из ковриков. Вот и наступил тот момент, который я так оттягивал. Я остался наедине со своим горем. Беда подошла вплотную и уставилась на меня пустыми глазницами, и не осталось больше никого и ничего, на что я мог бы отвлечься.

Ванда… Дядя Филипп… Тетя Берта получит сразу две похоронки. К ней придут офицер и капеллан объявить о том, что муж и дочь погибли как герои, и ее мир рухнет. Ей будет намного больнее, чем мне, когда я узнал о смерти отца… Тысячи, десятки тысяч похоронок разлетятся по всей Федерации, как стая черных птиц, разнося горе и боль, умножая и распространяя ее…

Смерть.

Со страданием я еще мог смириться. Оно может быть и скальпелем в руке хирурга, и болью мышц от тренировок спортсмена, и направляющим шлепком материнской руки. Страдание способно очищать. Делать лучше. Мудрее. Отрывать от всего ложного и помогать увидеть себя таким, каков ты есть на самом деле.

Но смерть… Это не лекарство, не очищение, а уничтожение. Она ужасна, непоправима и безобразно несправедлива. Финальная точка, за которой лишь молчание. Ванда была такая молодая, такая живая… И дядя Филипп… Благородный, добрый… И все те люди, что еще недавно гордо маршировали на параде, а теперь превратились в безмолвный хоровод тел, застывших в своем последнем, вечном танце в свете равнодушных звезд.

Помню, отец Варух говорил на проповеди, что нам тяжело смириться со смертью, потому что мы смотрим на нее глазами творения, а не глазами Творца. Для нас, глядящих из времени, это трагедия. Мы как зрители в середине пьесы и не видим ни начала, ни конца, тогда как автор видит ее всю, от поднятия занавеса до финальных поклонов. Бог, пребывающий вне времени и одновременно с тем в каждый момент времени, уже видит, как все умершие воскресли и смерть побеждена и преодолена в самом абсолютном смысле.

Для нас смерть необратима, а для Него она уже обращена вспять, отменена, нивелирована во всем дурном, что принесла. И в этой перспективе смерть – не конец, а момент высшей правды, срывающий с человека все суетное и открывающий то предельное, что единственно