Мстислав Дерзкий. Часть 3 - Тимур Машуков

Я сидел на холодном камне мостовой, тяжело дыша, и смотрел на запертые за нами ворота. Мы сделали это! Мы дома.

Первой нас встретила Вега. Она выскочила из дома, ее лицо было бледным от бессонной ночи и тревоги. Увидев нас — изможденных, грязных, но живых, — она замерла, и на ее глазах выступили слезы облегчения. Потом ее взгляд упал на Арину, и в нем мелькнуло удивление, но не враждебность.

Затем появилась Лишка. Она выбежала на крыльцо, в своей пижаме с единорогами, и, увидев меня, визгливо крикнула:

— Мстислав!!!

Затем она помчалась к нам. Обхватила меня за шею, потом увидела Настю и замерла, уставившись на нее с любопытством и опаской.

Я поднял голову. Мы были в безопасности. За этими стенами. Настя была спасена. Арина — с нами. Духи, выполнив свой долг, начали по одному растворяться в воздухе, возвращаясь в свои покои, чтобы зализать раны. Китеж, прежде чем исчезнуть, тяжело положил свою призрачную руку мне на плечо. В этом жесте была вся гордость, облегчение и вся преданность.

Я сидел на земле, обнимая одну сестру, чувствуя, как ко мне прижимается вторая, и глядя на женщину, которая дважды за сутки спасла нам всем жизнь. Усталость была всепоглощающей, но сквозь нее пробивалось странное, новое чувство. Не просто облегчение. Не просто победа.

Это было чувство дома. Настоящего дома, который впервые за долгие, долгие годы был не просто склепом, полным воспоминаний, а живым местом, где тебя ждали. Где о тебе беспокоились. Где ты был не один.

Мы были изранены, истощены, у нас за спиной была гора трупов и неясное пока будущее. Но в этот миг, под утренним солнцем в родном дворе, я впервые за долгое время почувствовал, что мы — не просто последние изгнанники рода Инлингов. Мы — его начало.

Тишина в поместье после нашего возвращения была иной — не напряженной, как перед боем, и не уютной, как во время трапезы. Она была… наполненной. В воздухе витало новое, хрупкое и такое желанное чувство — облегчение. Мы сделали это. Мы, мать вашу, пробрались в самое защищенное место империи и утащили прямо из-под носа Шуйскогосестру, одним махом разрушив все его планы! Впрочем, ему сейчас точно не до них — он будет искать и найдет. Вот только не то, что ищет. Скоро, очень скоро его голова расстанется с телом.

А та, ради кого все это затевалось, сидела за дубовым столом напротив меня. Не десятилетняя девочка из моих воспоминаний и не застывший образ из той комнаты-святыни. А живая. Юная девушка, с лицом, до боли знакомым — та же утонченность черт, что была у нашей матери, те же голубые, большие глаза, словно вобравшие в себя всю тоску ее заточения. Но в них теперь плескалось что-то новое — смятение, недоверие, робкая, едва зародившаяся надежда.

Она была бледной, хрупкой, как лесная птичка, попавшая в клетку. Ее пальцы нервно теребили край платья — простого, но чистого одеяния, которое ей дала Вега. Она смотрела на меня, и я видел, как в ее взгляде борются страх и что-то неуловимое, тянущееся ко мне, как железные опилки к магниту.

— Ты… — ее голос был тихим, чуть хриплым от долгого молчания. — Ты и правда… Мстислав? Но как? Тебя не стало… так давно. Мне рассказывали. Я читала летописи.

Я не стал сыпать словами о Высшей нежити, о многовековом сне, о поглощенных силах. Это было слишком сложно, слишком чудовищно для ее израненной души.

— Со мной случилось чудо, сестренка, — сказал я мягко, и мое сердце сжалось, когда я использовал это старое, детское обращение. — Меня… спасла магия рода. Я спал долгим сном, а теперь проснулся. И первое, что я узнал, проснувшись — это то, что ты в беде. И я пришел.

Я протянул ей через стол руку. Не быстро, давая ей время отпрянуть. Она смотрела на мою ладонь, на сильные, покрытые старыми и новыми шрамами пальцы. И затем, медленно, дрожа, положила свою тонкую, холодную руку в мою. В тот миг, когда наши ладони соприкоснулись, по нам обоим пробежала странная, теплая вибрация. Это была не магия. Это было нечто более глубокое, более древнее. Кровь. Кровь Инлингов. Та самая, что текла в ее жилах и в моих. Незримая, но неразрывная связь, прошивающая время и расстояние.

Ее глаза наполнились слезами. Не горькими, а очищающими.

— Я… я всегда чувствовала, — прошептала она, и ее пальцы сжали мои с внезапной силой. — Что ты где-то рядом. Что ты не мог просто… уйти. В самые темные ночи мне казалось, что кто-то смотрит на меня из тьмы. Кто-то сильный. Кто-то родной. Я видела тебя во сне, и ты говорил, что придешь за мной. Я верила в это…

Она не сдержалась больше. С рыданием, которое, казалось, вырывалось из самой глубины ее души, она вскочила и бросилась ко мне. Я обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как ее худенькие плечики сотрясаются от рыданий. Она плакала. Плакала от радости. От наконец-то наступившего освобождения. От того, что кошмар одиночества и страха закончился. Она была как путник, добравшийся до родного порога после долгой и страшной дороги.

— Все хорошо, Настя, — шептал я, гладя ее по волосам, как когда-то, в далеком детстве, гладила нас наша мать. — Все позади. Ты в безопасности. Ты дома. Я никому не позволю тебя больше обидеть. Никогда.

Она всхлипывала, уткнувшись лицом в мое плечо, и ее слезы были горячими и живыми на моей коже. И в этих слезах было столько накопленной боли, столько лет отчаяния, что сердце мое разрывалось. Но постепенно рыдания стихли, сменились тихими всхлипами, а потом и вовсе утихли. Она отстранилась, вытерла лицо и посмотрела на меня. И впервые за весь вечер я увидел на ее губах улыбку. Слабую, дрожащую, но самую настоящую. Она была похожа на первый луч солнца, пробивающийся сквозь грозовые тучи.

— Теперь все будет хорошо, правда? — спросила она, и в ее голосе снова зазвучали нотки той самой маленькой девочки, которая верила, что старший брат может все.

— Правда, — твердо пообещал я. — Теперь все будет по-другому.

Мы просидели еще некоторое время, и она, все крепче сжимая мою руку, начала рассказывать. О своей жизни во дворце. О тоске, о страхе, о том, как ее изолировали от всех, как Шуйский готовил ее к браку с его сыном. Но теперь, когда она говорила об этом, в ее словах не было прежней безысходности. Была горечь, но поверх нее