Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

к человеку придет, потому как блин у нас не простой, а шагреневый, сожмется до вот такусенькой, — Вохромеев с помощью двух толстых пальцев показал до какой, — малюсенькой точки и подвезет истину к человеку. Бери ее родимую и пользуйся на здоровье, как любимой девушкой. Но с умом, ох с умом надо пользоваться — девушки они, ого-го, ого-го...

Вохромеев неожиданно прервался и приложил ладонь ко лбу, как будто в глубоком раздумье. Аверин пил мелкими глотками холодный, отдающий плесенью чай и решал, что сейчас — вот сейчас, через минуту — уйдет отсюда, чего бы это ему ни стоило.

— Да, ребята, истина — это не хрен собачий. — Вохромеев как бы подвел черту под своим монологом.

«Шут гороховый», — подумал Аверин, все больше злясь на себя. Он вошел в комнату, поставил на стол кружку и вышел обратно уже в пальто.

— На планерке, значит, присутствовать не собираешься, — сказал Вохромеев. — Так не терпится поисками истины заняться? Зря. Видно, плохо я объяснял, что истина сама к тебе придет. Эх ты, комсомольцы — беспокойные сердца! Что ж, иди.

— Спасибо вам за ночлег и кашу, — сказал Аверин.

Вохромеев почесал за ухом.

— Семен, возьми фонарик и проводи замполита!

«Не может все так просто закончиться», — вертелось в голове Аверина, но они без всяких приключений оказались во дворе. К его удивлению, луч фонарика завяз в тумане — таком же густом, что и вчера. Рассвет еще только угадывался, и невозможно было определить, с какой стороны он придет.

Собака стояла у стены в той же напряженной позе. Свет скользнул по ней, и собака обернулась каменным львом с отбитой задней частью. Семен потянул Аверина за рукав, заставляя наклониться. Глаза у карлика были посажены так глубоко, что не разглядеть зрачков.

— Спустишься по ступенькам, как стоишь, и иди прямо, не сворачивай никуда. Дойдешь до ворот.

Аверин кивнул.

— Подожди, — удержал его за воротник Семен и шепнул: — Ты понравился...

— Кому?

— О! — Семен приложил палец к губам и отскочил; фонарик оставил в тумане тающий след и погас. — О-о-о! — донеслось до Аверина из темноты.

— Ну и катись к чертовой матери! — сказал Аверин и пошел к воротам, не веря, впрочем, что идет правильно.

Вскоре, однако, он шагал по уже знакомой бетонке. Его не покидало ощущение, будто провел он в обществе Вохромеева со товарищи не ночь, а много больше времени, и потому странно было идти все по той же дороге и вроде бы узнавать в туманном сумраке какие-то ее участки и даже торчащие над ровной поверхностью редкие камешки. Он вспомнил, что так и не попросил у Вохромеева свежих помидоров — хотя, конечно, хорош бы он был сейчас с помидорами, — и тут его поразила простая мысль. Непонятно, почему она не пришла к нему раньше. Ему не презирать надо этих сумасшедших, не брезговать ими, а завидовать их безмятежной, в сущности, жизни.

Аверин посмотрел вверх, где за светлеющим молоком тумана скрывалось небо, и сказал:

— Каша!

Померещилось, что звук, упруго отразившись от тумана, вернулся назад, и он крикнул, будто играя в чудной пинг-понг:

— Каша! Каша! Каша!

Господи, пожить бы немного, не думая ни о чем, отключиться от всего, чтобы все-все-все решал за тебя кто-то. По мере удаления от странного дома тамошняя жизнь уже не казалась загадочной, и страхи выглядели напрасными, и находилось всему объяснение, а собственное поведение представлялось суетливым, глупым и смешным, недостойным.

Аверин тут же нашел себе оправдание. С того момента, как он узнал о беременности Надежды, жизнь шла как в горячке. Все, что он ни делал, проходило под знаком этого знания, в одном котле варились и страх, что узнает жена, и боязнь потерять из-за этого сына, и нежелание быть или хотя бы казаться в чьих-нибудь глазах подлецом, и жалость к Надежде, и злость на нее, и жалость к жене, и опять же злость, и вина перед сыном, и вина перед женой, перед Надеждой, перед тем ребенком, что... перед яйцеклеткой, и ненависть к себе за малодушие, и жалость, о, какая жалость к себе, и — главное — ощущение того, что рушится основание жизни. Он не любил жену и не сумел полюбить Надежду — вот в чем беда. Все в его жизни — ложь, все — ложь. И так сделалось не сегодня и не вчера, и Надежда не виновата, она только помогла понять ему, что все — ложь. Аверин вдруг подумал, что появление Надежды в его жизни связано с попыткой вырваться из лжи, и поспешил загнать эту мысль подальше, постарался забыть о ней. Тогда получалось, что виноват только он один, и это было невыносимо.

Аверин заставлял себя думать о чем-нибудь другом — о брошенной у дороги машине, о каких-то мелких делах по работе, о Вохромееве и его подопечных, но раз за разом незаметно возвращался к жене и Надежде, к сыну и еще не рожденному ребенку, тоже сыну, — само собой вышло, что видел его мальчиком. Можно было бесконечно кружить в этой, на посторонний взгляд простой, системе координат.

Пошел, должно быть, уже десятый час. Туман был чуть пореже вчерашнего — идя по середине дороги, Аверин видел обе обочины. Опасение, что он минует свою лежащую на боку машину, исчезло. Стало жарко, он снял пальто; подумал: удивительные вещи творятся с погодой, недаром по телевизору через день про озоновый слой... Он прикинул, что по бетонке идти еще километра полтора, а там развилка, которую вчера не заметил в тумане; можно сразу свернуть направо, пойти в деревню за трактором.

Впереди во всю ширину дороги раскинулась лужа, грязным зеркалом уходящая в туман, и оставалось только гадать, как далеко находится ее противоположный край; по бокам лужа соединялась с залитыми обочинами. Аверин все-таки ступил в воду, но, пройдя совсем немного, набрал полные ботинки и повернул назад. Стального цвета полоски, исчезающие в тумане по обе стороны дороги, напоминали длинные щупальца — он с трудом отогнал этот навязчивый образ. Чепуха какая-то: он как мог боролся с собой, стараясь не думать о неприятном, а оно все равно проникало в его мысли — хотя бы неясными намеками.

Слева была река; дойдя до места, где правое щупальце врастало в потемневшую глину, Аверин сошел с дороги и угодил на крутой склон, однако не отступил и полез вверх, оскальзываясь и